Где ты был, солдат?

Война закончилась без малого 60 лет назад. Это — целая человеческая жизнь. Двадцатилетним мальчишкам победного 45-го сейчас за восемьдесят. Годы берут свое и зачастую уносят не только здоровье и силы, но, увы, и память...

Без орденов
Авиамеханик Николай Григорьевич Назим пошел в армию 17-летним мальчишкой. До восемнадцати не хватало всего ничего, смог как-то уговорить работников военкомата и направился в школу младших авиационных специалистов, которая в то время готовила кадры для фронта в Домне, что под Читой. С 1943 года — на фронте. До конца войны служил в авиационных частях и демобилизовался только в 1952 году. Вернулся в родное село Первомайское Нукутского района, где живет и поныне.
В то время, когда Николай Назим возвратился в гражданскую жизнь, участников войны вокруг было немало. Воевала вся страна, и повсюду можно было встретить людей с орденскими планками на груди и нашивками за ранения. В каждом селе, в каждой деревне были свои герои. На их фоне Николай Назим выглядел довольно скромно. Авиамеханики редко удостаивались высоких наград.
Самое страшное — ждать
Все-таки удивительная штука — военная авиация. Коллективное оружие, где на конечный результат работает громадное количество людей. На острие меча — экипаж самолета. Летчик ведет машину в бой, бросает ее в разрывы зенитных снарядов и под смертельные дымные трассы скорострельных пушек и пулеметов врага, направляет самолет на цель, ежесекундно рискуя погибнуть. У летного экипажа выбор невелик: победа или смерть. Не случайно о героизме и мужестве военных летчиков слагались легенды и песни. Но почти всегда забывались "земные" люди, которые работали на победу рыцарей неба.
Механики, техники, инженеры — эти малоизвестные герои войны, всегда оставались в тени. Они творили чудеса, возвращая к жизни изодранные осколками и пулями крылатые машины. Они не знали отдыха, потому что отдохнуть можно было только, когда самолет находился в воздухе. Но как раз это время — самое страшное. Помните фильм "В бой идут одни старики"? "Что самое страшное в нашей профессии? Копаться в моторе в сорокаградусный мороз? Нет. Ждать".
На долю наземных специалистов приходились иные тяготы войны — бомбежки вражеской авиации, а кроме них — холод, сырость, бессонница. Плюс нечеловеческая ответственность за свою работу, от которой в равной степени зависели жизнь летчика и выполнение им боевой задачи. Любой промах механика в конечном счете играл на руку врагу, и неудивительно, что во время войны ошибки техсостава часто приравнивались к саботажу или вредительству. Со всеми вытекающими последствиями.
Осколок под кожей
Годы не пощадили память Николая Григорьевича Назима. В ней остались только самые яркие воспоминания — крохотные искорки далекого прошлого.
— Забыл многое, столько лет прошло, — сетует он. — Помню, как в наш полк Василий Сталин приезжал. Понравился он нам тогда очень. Хороший мужик. Деловой, сильный. А по работе своей — мало что вспомнить могу, перемешалось все... Голод, грязь. Спали мало... Как "фокке-вульфы" бомбили наш аэродром, помню. Страшно было очень. У меня до сих пор осколок от немецкой бомбы сидит.
Николай Григорьевич закатал рукав и показал небольшой бугорок на руке.
— Раньше детям показывал, они все просили: дай покатать осколок. Видишь, бегает туда-сюда. — Николай Григорьевич наглядно продемонстрировал, как под кожей двигается какой-то твердый предмет. — Говорили мне, вырежи, мол, его. А я не стал. Он мне не мешает, привык я к нему. Мог ведь и не в руку попасть. Судьба, значит.
Рассказы о войне старого механика более чем обрывочные.
— Неохота все это вспоминать. Друзей жалко. Лешку Соколова, москвича, друга своего лучшего — потерял я... Он на Як-3 летал, сбили его. Отличный парень был!
Припомнил дед про подбитый немцами пикирующий бомбардировщик Пе-2, севший на вынужденную посадку где-то под городом Изюм Харьковской области, недалеко от линии фронта. Техническая бригада из 12 специалистов была направлена на место, чтобы попытаться реанимировать машину. Экипаж не стал дожидаться прибытия механиков — бой шел совсем рядом. Опасаясь, что "пешка" может достаться врагу, летчики расстреляли весь боекомплект и подожгли самолет.
Провал
Самым удивительным и необъяснимым в биографии ветерана можно считать то, что после войны он не был сразу демобилизован, а служил еще долгих семь лет. Где? Назим говорит: "Сперва под Сталинградом, а потом — не помню". У него не осталось никаких документов, подтверждающих участие в войне. Родственники делали запросы во всевозможные архивы — результат нулевой.
И все же, куда ушли семь лет военной службы после войны? Из них старик вспоминает только один эпизод, как погиб летчик Иванов — отказал в полете мотор. Самолет перешел в отвесное пикирование и буквально воткнулся в землю. Николаю Назиму и его сослуживцам пришлось откапывать обломки машины с трехметровой глубины. Как звали летчика Иванова? Забыл. Где это произошло? Не помню. Тип самолета? Не знаю. Ощущение, будто в памяти старика стоит какой-то непреодолимый барьер, не пускающий "на поверхность" какую бы то ни было информацию о послевоенной службе.
Запрещенные воспоминания
Немало солдат-срочников после войны оказались в специальных подразделениях. Многие считались пропавшими без вести, и лишь спустя несколько лет возвращались домой. К великой радости отчаявшихся родных и близких и — к их полному недоумению. На естественный вопрос "Где ты был?" эти люди отвечали неохотно. Точней, никак не отвечали. "Не знаю. Не помню. Нельзя рассказывать. Я давал подписку, не спрашивайте меня ни о чем".
Не удивительно, что с годами подписка о неразглашении полностью блокировала память. "Молчуны" уже действительно ничего не могли вспомнить. Чем же они занимались? Солдаты — исполнительные, дисциплинированные и понятливые — были нужны для охраны строящихся секретных баз подводных лодок, ракетных и атомных полигонов... Но где мог "пропадать" авиационный механик?! Да еще, судя по всему, работавший по своей штатной специальности?
Послевоенная авиация развивалась невероятными темпами, и, помимо хорошо известных типовых направлений, имела еще целый ряд экспериментальных, основательно засекреченных проектов. Там тоже нужны были специалисты всех уровней — от генерального конструктора до рядового авиамеханика.
Возможно, Николай Григорьевич оказался в подобной системе. Она использовала его, впрочем, как и сотни других людей, и "отблагодарила", лишив всяких свидетельств и запретив любые воспоминания на эту тему...
Зачем платить больше?
Не утверждая, что Николай Назим после войны действительно оказался среди солдат секретных полигонов, хотелось бы порассуждать вот о чем.
Может быть (хотя это и трудно понять), в то время и была необходимость хранить государственные секреты ценой стерильной "промывки мозгов", граничащей с зомбированием. Для страны, по большому счету, не было никакой разницы, кто, где и как проходил срочную военную службу. А раз нет никакой разницы, зачем платить больше? И уж тем более, зачем болтать лишнее? Тогда никто не помышлял о льготах и привилегиях, для абсолютного большинства населения страны социальные и прочие блага делились примерно одинаково на всех. Никого не ставили перед необходимостью считать последние копейки.
Когда человеку 20—25 лет, он меньше всего задумывается о пенсии. Рановато вроде бы. Другое дело, когда перевалило на девятый десяток, и сил едва хватает на обслуживание самого себя. Но здесь уже бывает поздно... Подчищенная годами и подписками память отказывается служить, восстановить необходимые документы нельзя.
Сейчас Николай Григорьевич Назим получает только пенсию по труду, никаких ветеранских надбавок и прочего. Да, его уважают в родном селе, к праздникам местная администрация может побаловать каким-нибудь подарком. Его чтят в семье, с пониманием относятся к дедушкиным провалам в памяти и к его немощи. Всячески поддерживают старика. Но вот государство почему-то забыло своего солдата. Забыло еще крепче, чем он сам — свою молодость.

Метки:
baikalpress_id:  2 287