Доброволец-некомсомолец

На Кавказ служить отправился иркутянин Юрий Баширов

11 декабря 1994 года началась первая чеченская война. Сегодня уже мало кто может с абсолютной уверенностью сказать, кто начал первым, кто виноват — Дудаев ли с его желанием полной независимости Чечни от России, российское ли правительство, решившее к новому году показать свою мощь на примере маленькой поучительной войны. И даже после Хасавюртских соглашений 31 августа 1996 года, когда ныне покойный генерал Лебедь произнес свое знаменитое "Хватит, навоевались", кавказская война не прекратилась. Она ушла в горы, перешла в фазу тотального террора в российских городах. И, как это ни прискорбно, стала характерной чертой нашего времени.

Иркутские теленовости время от времени сообщают об отправке на Кавказ очередного подразделения милиции. Военкоматы приглашают контрактников для службы в горячих точках. Под горячими точками в первую очередь, как говорится, "по умолчанию" понимают Чечню. Там все еще стреляют, нападают на армейские конвои и взрывают блокпосты. Но, поскольку все это длится уже не один год, такие новости уже давно не выходят на первые полосы газет. А с тех пор, как на Кавказ перестали отправлять солдат срочной службы, общественный интерес к этой войне заметно ослаб. Воюют профессионалы-контрактники. Рисковать жизнью — их работа...
Брат за брата
Юрий Баширов во время первой чеченской кампании проходил срочную службу в Иркутске во внутренних войсках. Его троюродный брат Табриз Тухватуллин — в Чечне, в разведке. Во время одной из боевых операций Табриз погиб — он не заметил поставленной на тропе растяжки. Натянулась проволока, щелкнула выскочившая чека, и под ноги разведчикам выкатилась граната. У Табриза было меньше 4 секунд — он бросился на гранату и закрыл ее своим телом. Приняв в себя смертоносный шквал осколков, он спас жизни своим товарищам.
Узнав о геройской гибели брата, Юрий завалил начальство рапортами — "Направьте меня служить в Чечню", — но получал отказ.
— Было просто непередаваемое желание отомстить, — признается Юрий. — Но моя срочная служба прошла в мирных условиях. Это потом, когда я уже служил в милиции, мне все-таки удалось попасть на Кавказ. Там я многое понял. Мой пыл охладел, желание мстить пропало. Кому мстить? Кому конкретно?.. Понимаете, там все-таки шла война, самая настоящая. А на войне как на войне: стреляют и убивают. И если нашлась пуля для тебя или для друга — ничего не поделаешь... Да, гибель Табриза — трагедия для нашей семьи. Но я знаю, что на его месте я бы тоже не раздумывал.
На войну
Служба в милиции осталась позади. Юрий без особой приязни вспоминает о ней:
— Дисциплины никакой, все сумбурно, иногда вообще казалось — партизанщина какая-то. Может быть, сейчас что-то изменилось, но тогда было именно так. Я тогда так сожалел об армии, о своей срочной службе! Там-то все было классно организовано, четко, без глупостей...
Возможно, именно это стало для Юрия последней каплей, перевесившей чашу выбора дальнейшей судьбы в пользу военной службы по контракту. Все эмоции и сомнения были оставлены. Юрий уже достаточно повидал в жизни, чтобы принять решение. На первое место молодой человек поставил материальную сторону вопроса. Если все на самом деле так, как говорят в военкомате, то почему бы и не послужить? В наше время зарплата в 15 тысяч рублей на дороге не валяется. Юрий пошел в военкомат, оформил документы и — снова отправился в беспокойную и опасную Чечню.
— Надо признать, что сейчас там обстановка стала поспокойней, чем раньше. Начали находить взаимопонимание с местными жителями. В военных организациях работает много чеченцев, они нам помогают, мы с ними абсолютно нормально общаемся. Нас командиры заставляют учить чеченский язык, хотя бы на бытовом уровне. Не знаю, как кто, а я к этому отношусь с удовольствием. Мне нравится, когда можно поговорить с человеком на его родном языке. И к тебе уже отношение совсем другое. Я школу заканчивал в Таджикистане, там выучил таджикский — не в совершенстве, конечно, но для общения вполне хватало.
Эта точка еще долго будет горячей
На территории Чечни война перешла в вялотекущую фазу. В горах по-прежнему стреляют, там время от времени проводятся антитеррористические операции. Но в городах и селах республики жизнь как будто налаживается. Во всяком случае, так говорят в новостях и пишут в газетах. Так ли это на самом деле?
— Да, с прошлыми годами, конечно, не сравнить. Но лично у меня сложилось впечатление, что конца-края противостоянию не видно, — рассуждает Юрий. — Работы там нет. Молодежь занимается кто чем. Служить в армии или хотя бы в своей же милиции они не рвутся. Народ живет очень бедно, разрушенное войной восстанавливается медленно или не восстанавливается вовсе. Я думаю, пока там не начнут работать хоть какие-нибудь заводы, фабрики (не знаю, что еще), толку не будет... Люди должны работать, должны чувствовать уверенность в завтрашнем дне. А там этого нет. Некоторые наши офицеры поговаривают, что если так будет продолжаться и дальше, то не исключено обострение обстановки. А еще говорят, что разруха в Чечне очень выгодна кому-то в Москве, иначе бы там уже давно навели порядок... Не знаю. Это все вопросы политики, а политика — дело темное.
Я решил для себя так: заработаю деньжат, машину куплю, а дальше видно будет. Все привилегии и льготы, о которых рассказывают в военкоматах, — все соблюдается безукоризненно, все, как обещали. Единственное, с чем подкачали, — с бытом. Его, можно сказать, нет: живем в палатках, этим все сказано. Но — знали, куда шли. Мне нравится. А палаточный быт — это же не на всю жизнь, это только на время службы. Можно и потерпеть.
Разница между службой по призыву и по контракту, конечно же, ощутимая. Больше доверия, больше самостоятельности. Но в том, что касается нарядов и дежурств, все так же. В палатке так же стоит дневальный, так же организована караульная служба и все прочее. Кто прошел армию, тому освоиться — без проблем, а тех, кто не служил срочную, на контрактную службу не берут.
Отпуск Юрия заканчивается. Скоро он вновь отправится на своей бээмпэшке по горным дорогам Чечни. Такую судьбу он выбрал себе сам, и она ему нравится. Удачи тебе, солдат!
Вместо послесловия
Эти строки работникам военкоматов, а равно и членам Комитетов солдатских матерей лучше не читать. Вряд ли понравится, но нижесказанное — всего лишь частное мнение автора.
...Срочная служба в Российской армии постепенно замещается службой по контракту. В горячих точках срочников практически не осталось, там работают профессионалы, добровольно избравшие себе опасное место службы. Почему? Что заставляет этих молодых парней сознательно рисковать жизнью? Откровенно говоря, не хочется думать, что только один заработок. Здесь бы сказать что-то насчет "патриотического желания послужить Отечеству", о верности присяге, наконец, о "наведении конституционного порядка"...
Но и работники военкоматов, и военные воспитатели (по-старому — замполиты, политруки) толкуют ребятам как раз о льготах и зарплатах и меньше всего — о патриотизме и воинском долге. Может быть, это и правильно, может быть, таково веление времени. И все же как-то не по себе становится от мысли, что Россию теперь будут защищать за деньги. Не потому что за спиной — Родина и народ, а потому что за эту работу заплачено...
Армия, которая долгое время была школой мужества для всех мужчин страны, по мере перехода на контрактную основу становится обособленным государственным институтом. Выражение "народ и армия едины" и ему подобные утратили свою актуальность и ушли в прошлое. Впрочем, как и способность страны в случае реальной военной опасности быстро отмобилизовать свои ресурсы. В свое время эта способность спасла Россию от Наполеона и Гитлера. Что же теперь? Время покажет? Не дай Бог...

Метки:
Загрузка...