Чтобы болеть, надо деньги и... здоровье иметь

В иркутских больницах койки по-прежнему стоят в коридорах, лекарств нет, а медсестры изобрели новый способ ставить уколы — на ощупь

В нашей родословной были врачи. Мой дедушка, Сергей Сергеевич Брюханенко, — медик, физиолог, академик, лауреат Ленинской и государственных премий. Только со мной получилось как в том анекдоте: было у папы семь сыновей, все умные, выучились, а один — футболист. Так и я, стал журналистом...
С медиками меня многое связывало всю жизнь, и не для лечения, а по службе, как фотокорреспондента. Со многими профессорами я был знаком, снимал о них репортажи. Сегодня я пенсионер (ах как не люблю это слово!). То, о чем поделюсь с читателями, — не вымысел и не фантазия. Это все, что я увидел, услышал и пережил за четыре года в разных больницах Иркутска.

Трубку — из живота, и ножками в палату
Четыре года назад мне сделали операцию, извлекли камень (размером с часы) золотые руки хирурга в одной очень престижной больнице. О больнице этой я хотел сделать фоторепортаж и даже заголовок придумал — "Малая Кремлевка". Настолько там уютно, комфортно, чисто и все на европейский манер — мебель, оборудование, медтехника... Но в этой клинике со мной произошел случай, о котором просто нельзя не вспомнить.
Было это так. Лежу в реанимации, надо мной на штативе трехлитровая бутыль с желтой жидкостью, трубка от нее опускается в живот. Приходят две очаровательные девушки и говорят: "Вас велели в палату забрать". Я, конечно, обрадовался, как-никак ближе к своим. Подняли простыню, а там трубка в животе. Что делать? "Надо ножницами обрезать". — "А как, — говорю, — трубка-то хлорвиниловая. Ее если резать, то только ножом, на разделочной доске. А тут живое тело с наклейкой на операционном шве". Подумали, покумекали, решили с моим участием трубку выдернуть. И выдернули.
Затем помогли мне встать с высокой постели и говорят: "Пойдем в отделение ножками, по подземному переходу". Вспоминаю — от здания к зданию, по улице метров двести. Пошли "веселой компанией". Спустились в подземку, а там строительные материалы, трубы, лужи с мостками и камнями и, конечно, сквозняки... Как в Афганистане или Чечне в полевом госпитале, чувствовал себя не меньше героя. Чтобы прийти в палату, нужно было преодолеть еще и лестничные марши — два вниз и четыре вверх. Живой, как видите, остался! Выписался тоже по-геройски, на восьмые сутки. Правда, врачи "кремлевки" все эти годы меня очень старательно и внимательно лечили.
Больничный коридор или убойный цех птицефабрики?
Кроме этой больницы я побывал за это время еще в нескольких. Увезла меня однажды скорая помощь в одну из больниц с сердечным приступом (у кого не бывает в солидном возрасте). Привезли, сдали с паспортом и страховым полисом. Иду самостоятельно на третий этаж поздно ночью. Разыскал в коридоре вроде бы сестринский пост. Долго жду появления человека в белом халате. Появилась — естественно, заспанная — и тут же предложила мне ложе в коридоре. На железной короткой лавочке я, конечно, не помещался, и мне подставили под голову стул, который был ниже лавочки, а подушка была настолько тощей, что голова моя свисала вниз (у сердечников, наоборот, вверх помещают голову). Несмотря на приступ, я еще пошутил, вспомнил убойный цех птицефабрики, где курочки именно так и лежат — откинув головки.
На весь длиннющий коридор светилась одна лампочка. В такой темноте сестра пришла мне делать внутривенный укол. Говорю: "Вам же ничего не видно". А она мне в ответ: "Я привыкла делать уколы на ощупь". Осязание, видимо, у местных медиков в этих условиях было очень развито. Утром зашевелилось все население этажа, и народ хлынул в туалет (туда и обратно). На ум пришли слова Володи Высоцкого — "...на восемь комнаток всего одна уборная". А здесь, видимо, одна на сто коечек. Такие же туалеты "массового спроса" я встречал и в других больницах нашего города.
Сердце больное мое не выдержало, и я убежал из этой больницы — в тапочках и спортивных трико. Остановил машину милиции. Сотрудник "внутренних органов" понять ничего не мог, куда меня везти: в отделение, в психушку или домой. Сумасшедшим я ему не показался, наоборот, представился фотокорреспондентом, назвал свое имя.
Вид из палаты — ритуальный зал
До этих тревожных событий я дважды записывался на прием к врачу в своей поликлинике. А там какие правила? К терапевту записывают на пятый день, к стоматологу — на десятый. Вот так я и дотянул до скорой помощи.
С моим здоровьем что-то происходило и в следующую ночь. И я снова на скорой угодил — слава Богу, в другую больницу. Там меня уже знали и вместо коридора распределили в десятиместную палату. Есть там "номера" и побольше. Позже, как "своего" пациента, перевели в достойную палату и решили по-настоящему обследовать. Такого со мной за всю мою жизнь не делали. Пришлось даже дважды глотать электрическую лампочку. Слава Богу, на японской аппаратуре "Олимпус", а не на нашей "Маяк" — там все в два раза сложнее, да и шланг потолще. Меня так изучали и исследовали, что я порой чувствовал себя как призывник, у которого все болит и который отлынивает от службы в армии. Хорошо, что диагноз за четыре года моего недуга все-таки определили.
Из окна моей палаты хороший вид открывался. Метрах в пятидесяти — ритуальный зал. Да разве только из моего окна? Все четыре этажа здания десятки больных могли смотреть на похоронные процессии. Все расписано по минутам и часам, в день по нескольку уходящих в иной мир. Я, конечно, вспоминал, кого из друзей и товарищей отсюда провожал в последний путь, фантазировал... как будет со мной. Зимой, конечно, и через запечатанные окна слышна музыка, а там, понимаете, не вальс Штрауса играют и не свадебную Мендельсона. Мне так хотелось бы поменять свою больничную койку на кресло городского архитектора. Какие бы ему в голову мысли в эти моменты приходили? Окно в палате я чаще держал зашторенным.
"Маски"-шоу: зимой, в пижаме, — в аптеку
За время моих четырехлетних скитаний по больницам я все думал: а что такое страховая компания "Маски"? На рекламном транспаранте в больнице прочитал и записал в блокнот: "Основным видом деятельности страховой компании является обязательное медицинское страхование". А что оно дает? Скрипучую койку со старым бельем, лекарства за свой счет, платный диагностический центр (о нем скажу ниже), не говоря уже о шприцах и принадлежностях для систем?
Пришел я в больницу, как порядочный человек даю сестре охапку шприцев. На следующий день мне говорят: "Несите свой, одноразовый". Никто и не поверил, что я с таким жестом благородства вчера выступил. Послали в аптеку. "Вот рядом здание, — говорят, — если там нет, сбегайте через дорогу". Это больному, зимой, в пижаме. Через улицу аптека "Фармгарант" — то есть гарантируют все, любые лекарства и средства. Многие их тех,, что нужны были мне, зашкаливали ценой и за пятьсот, и за тысячу рублей. Вот тебе и страховка "Маски"! Сорок ее сотрудников в офисе и сто внештатных экспертов разрабатывают "стандарты" — какие, для кого и для чего?
Корову продали — на скальпель не хватило
О лекарствах. Удивительно, что производство лекарственных препаратов находится сегодня в руках новоиспеченных российских капиталистов. Я убежден: чем дороже лекарство, тем больше шансов для его подделки. Об этом, не скрывая, говорят и пишут средства массовой информации. Для рекламы, добавлю. Большинство иностранных лекарств, мне думается, производится из расчета скорее добить, чем излечить нашу нацию. Отсюда такие нечеловеческие цены, никак не контролируемые государством. В потребительской корзине наших граждан, особенно у пожилых людей, одна треть, а то и половина средств приходится на лекарства.
Рассказывала жена моего соседа по палате. Купив на огромную сумму лекарств, препаратов и принадлежностей для операции мужу, она по совету обратилась в медицинскую страховую компанию за материальной помощью. Пробегав по разным инстанциям больше месяца, пожилая женщина так ничего и не добилась. Пришлось корову, единственное средство существования семьи, продать, чтобы приобрести простыни, перчатки, марлю, средство для наркоза и препарат для выхода из него.
В аптеке женщина-крестьянка спросила: "Что такое скальпель?" Слишком дорогим он ей показался. Узнав, что это ножичек, она подумала и решила — шприц может быть одноразовый, ну а ножичек точить можно, и не купила...
Мой сосед по палате о себе говорил: "Работаю скотником на ферме". Слово "скотник" мне никогда не нравилось. Поправляю — животноводом. Если животновод — значит, заслуженный человек в России, народ кормит. Такое звание я ему присвоил, так и обращался к нему все дни, что лежали рядом. Поехал мой заслуженный сосед на каталке на операцию. Держал он в руках два пакета с купленными принадлежностями, а один — без скальпеля...
Диагноз нынче не по карману
Наш знаменитый областной диагностический центр я фотографировал много раз для прессы — и когда его строили, и когда завозили оборудование, и когда триумфально запускали. Правда, в банкете не пришлось принять участие по этому поводу — нужно было срочно передать снимки этого события в Москву, для ИТАР-ТАСС...
Наш диагностический центр фасадом напоминает коровник — круглый, четырехрядный, такие у нас начинали строить по проекту ГДР, такие я снимал в шестидесятые годы в Куйтунском районе. В этот центр я один-единственный раз обратился, все искал истину в своем диагнозе. Отстоял три очереди, и в последней мне сказали заплатить сумму, да такую, что я отказался от всяческой помощи.
В одной из больниц, где лежал, я обратил внимание (да разве только я один?) на рабочий лифт — весь почему-то из железа. Такие я встречал на шахтах, где они называются клетью, и по ним спускают шахтеров в подземелье. Лифт издает такой металлический лязг и грохот, что просто диву даешься. Это в больнице, да еще рядом с операционной! На лифте возят больных с этажа на этаж, привозят пищу и уезжают за ней, доставляют медикаменты и белье. Знаете, сколько раз в день он ударяет по нервам больных? Да что говорить, пищу больным возят по коридору на такой тележке, которая издает звук как чапаевская тачанка. Обед подают в свои тарелки в открытую дверь палаты (в тюрьмах — в открытое окошко камеры.) Столовой нет, и каждый ест на коленях, искривляя позвоночник у своей прикроватной тумбочки.
В моем рассказе не нужны ни названия больниц, ни имена врачей. Нас всю жизнь сопровождают лучистые глаза, добрые улыбки, широкие души медиков, желающих видеть нас здоровыми. Сидя на диване в больничном коридоре, я видел, как торопятся врачи морозным утром на работу, к восьми часам, а некоторые приходят еще раньше. Кто сегодня начинает работу в восемь? Заводов и фабрик теперь у нас нет...
Я видел, какой напряженный день у врачей. А слышали, какая у медиков зарплата? Я переживаю за эту несправедливость в нашем обществе. Не я один думаю и пишу об этом. Мучает мысль: неужели России не нужны ее граждане?

Метки:
baikalpress_id:  1 230