Убежденный беглец Михаил Воронович

Восемь раз выбирался из немецкого плена, девятый — из ГУЛАГа

Везучий он был человек, рядовой Михаил Воронович. Остался жив. А много ли их уцелело? Тех восемнадцатилетних, кто уходил в бой. По теории вероятности, в 42-м под Сталинградом пехотинец мог пережить три атаки. Но это теория. А пуле до нее нет дела, и потому в конце дня водку, отпущенную на батальон, выпивали взводом. Так уж повелось на войне: за атаки рассчитывались не деньгами — жизнями. Но известно и то, что на войне твердых ставок нет. Может, поэтому и пережил солдат не одну, и не три, и даже не пять атак.

Пленник с минометной плитой
Как рвались на фронт эти юнцы из сибирской дивизии! Три месяца подготовки казались им невыносимо долгими, а война рисовалась из Забайкалья непрерывными чапаевскими атаками.
Первое столкновение с реальной войной было шокирующе кровавым. В нескольких десятках километров от Сталинграда эшелон вдребезги разнесла фашистская авиация. Кто-то крикнул: "Воздух!" А дальше все перекрыл грохот бомб. О боевом крещении память Вороновича сохранила немногое: рев пикировщиков, свист осколков, содрогающаяся земля, глаза лейтенанта и его надсадный крик: "Больно, не могу! Добей!"
Уцелевшие командиры собрали оставшихся в живых солдат, придали нестройной толпе подобие походной колонны, и она двинулась к Сталинграду — на передовую, в окопы. Кто посообразительнее, прихватил винтовку — свою или чужую, неважно, главное явился с оружием. С остальными разговор был короток: "В бою добудешь". И в первую атаку рядовой Воронович шел безоружным.
...Фашист был опытным воякой. Только чудом увернулся Михаил от штыка и мертвой хваткой вцепился в винтовку противника. Ох и помотал же его немец. Хорошо еще, что кто-то из товарищей огрел фрица прикладом. После скоротечной атаки два сослуживца помогли Михаилу разогнуть пальцы, сведенные на винтовке судорогой.
Но недолго ходил в атаку с трофеем Михаил — его перевели в минометчики, вторым номером. Взамен трофейной винтовки выдали минометную плиту, и снова в бой, который стал последним. Где был прорван фронт, как их окопы оказались в немецком тылу, Воронович так и не узнал. Так с плитой на спине и попал в плен.
Молись, комсомолец!
Человек Воронович был импульсивный, о последствиях решений не особо задумывался, потому и поступки его были непредсказуемыми. То ли живость характера, то ли врожденная тяга к свободе толкала его из побега в побег. Восемь попыток за два года. Все время с одним и тем же напарником — Александром Одинцовым, высоким, жилистым и таким же, как и Михаил, заводным.
...Надо же было так случиться, чтобы немец взялся грузить сено именно из того стога, в котором прятались усталые беглецы. На счастье он был один и без оружия, вообще какой-то маленький и щуплый. Приглядевшись, Одинцов ахнул: да это же пацан! Ну не станешь же убивать мальчишку — тихо выскользнув с противоположной стороны стога, друзья, пригибаясь, метнулись в степь.
"Ну что же, накормлю. И место в хате найдется. Только треба, шоб вы, значит, сперва Богу помолились", — потребовала хозяйка усадьбы от беглецов.
Это Мишке-то Вороновичу, записному комсомольцу и безбожнику! Но деваться некуда. Кое-как изобразили что-то вроде молитвы. Несколько картофелин, кусок хлеба и крынка молока показались беглецам царским угощением. Старуха молча указала на сеновал. Разбудили их прикладами. Рядом с полицаями стояла щедрая хозяйка: "Вот они. У-у, нехристи!"
Седьмой побег. Поначалу все складывалось удачно. И до линии фронта на реке Миус было уже недалече. Вот только рассвет застал их в степи. И как назло — ни одного оврага, ни перелеска поблизости. "Глянь-ка, Михаил, — дернул за рукав Одинцов, — трубы. Диаметр подходящий. Вполне можно заховаться".
Вместе с этими трубами и привезли их немцы в лагерь для военнопленных.
Стукачи и полицаи
И все-таки Вороновичу везло. Во-первых, ни разу не попал он в прежний лагерь. Там разговор был бы коротким — к стенке. Во-вторых, все лагеря, из которых он сбегал, были прифронтовыми. И это не Майданек и не Бухенвальд — здесь не было эсэсовцев, а солдаты вермахта не зверствовали. Если наказывали, то только за дело и кормили весьма сносно. Работы, правда, хватало, но не до изнеможения.
В последнем лагере Михаил и Одинцов против обыкновения осели надолго. Что ни говори, а семь побегов — это какой-никакой опыт. Оттого-то не спешили два друга.
Как ни печально было сознавать, но хватало среди пленных доносчиков. Одни стучали из страха, на всякий случай, другие — из корысти, третьи — по довоенной привычке. Один из таких анонимов и был приговорен подпольным лагерным комитетом к смерти. Приговор приказали исполнить рядовому Вороновичу. Приказ он выполнил. Выбрал подходящее время вечерком и шарахнул предателя оглоблей. Потом, уже упавшему, добавил пару раз по голове.
В июле 1944 года в лагерь прибыло пополнение особого рода — полицаи, которых пленные встречали откровенным русским матом. Вместе с отступающими фашистами убегали и они. Кто-то из немецких чинов пришел к весьма практическому выводу, мол, нечего зря их кормить, пусть потрудятся на благо фатерлянда. Полицаи не рыли окопов и не строили блиндажей. Они прочно обосновались на кухне и складах. С трудом скрываемая вражда переросла в настоящую взаимную ненависть.
Как-то раз на кухне вспыхнула перебранка между пленным и полицаем. Зачерпнув полный половник кипятка, полицай выплеснул его в лицо красноармейцу. С трудом удалось предотвратить драку. За нее фашисты по голове не погладили бы. Нет, не потому что полицаи были им ближе — немцы откровенно презирали их. Но орднунг — порядок есть порядок. Драки дело личное, а обед — служебное.
Чтобы не нарушать пресловутого немецкого порядка, было решено разобраться с предателями вечером после работы. Оцепив барак, в котором жили изменники, красноармейцы ворвались в помещение. Действовали по всей воинской науке, пользуясь численным перевесом, методично выдавливали полицаев на улицу. А там их встречали кто ножкой от скамьи, кто обломком доски, кто черенком от лопаты. Немцы не вмешивались — личные дела в личное время. Но на всякий случай охрану лагеря усилили.
Вместо ордена — приговор трибунала
Еще раньше, до столкновения с полицаями, у Вороновича и Одинцова состоялась встреча с инженером-полковником Барановым. Под присмотром немцев он руководил строительством оборонительного объекта. Как старшему офицеру в лагере ему выделили отдельную землянку, где удалось провести две конспиративные встречи.
"Ну что ж, побег так побег. Сколько раз вас ловили? Пять? Больше? — слегка удивился Баранов. — Чтоб все сложилось как надо, следует маршрут тщательно продумать и время правильно выбрать. А главное, с чем придешь к своим. Если с пустыми руками — ты изменник, а если с важными сведениями — ты разведчик. Ясно? Значит, побег я вам подготовлю. Понесете с собой чертежи оборонительных укреплений того участка, что вы строите. Сведения эти нашим очень нужны".
За два дня до побега еще один инструктаж: "Не вздумайте отдать чертежи кому попало. Они дорогого стоят. Любой особист за них черту душу продаст. Шлепнет вас при попытке к бегству, а сам на грудь и погоны по звезде. Требуйте, чтобы только сами генералу лично в руки. А до поры припрячьте чертежи, только не на себе, а то найдут". И он подробно объяснил, как разобраться в нынешних знаках различия.
Из немецкого лагеря ушли без проблем. Проблемы начались, когда они перешли линию фронта и встретились со своими. Вернее, как встретились — просто их взяли смершевцы. Потом долго пытал капитан-особист — обвинял в предательстве, требовал представить секретные чертежи, приказал бросить в карцер. Но помня наказ Баранова, друзья стояли на своем. И настояли.
Из округа прибыл представитель штаба. О полковнике Баранове он был наслышан из донесений разведки. Ему беглецы отдали чертежи, за это их представили к орденам и отправили в штаб получать награды.
Переодетые в чистую, но без погон, форму ехали два бойца в штаб за семьдесят километров. Старая полуторка с трудом одолевала ухабы и рытвины размытой осенними дождями дороги.
"Слушай, оно нам надо — из-за каких-то предателей черт-те куда тащиться? Может, того, а? При попытке к бегству? — конвоир вопросительно глянул на напарника.
И не понять, всерьез или шутит. Но Одинцов таких шуток не понимал. "Кто предатели? Мы? Да я тебе..."
Щелкнул затвор автомата, но еще раньше Михаил в прыжке достал стражника и повалил его на дно кузова. Со вторым быстро управился Одинцов. В штабе друзья сдали обезоруженных и связанных конвоиров и отправились на гауптвахту. Приговор трибунала был короток — пять лет за нападение на конвой.
Хороша советская власть, да больно долгая
Гиблое место, шахта имени Кирова под Ростовом. Отступая, фашисты взорвали в ней все, что смогли. Штреки затопило. Зэки вкалывали от зари до зари, откачивали воду, устанавливали крепи. Порой Одинцов с Вороновичем последний немецкий лагерь вспоминали как курорт. Но были и светлые моменты — зэкам разрешали жениться на вольных.
Женился и Михаил. Присмотрел себе серьезную и обстоятельную девушку — мотористку Аню. В 45-м родился сын Виктор. А вскоре пришла весть из родного сибирского села Илир, что под Братском: умер отец, Миней Антонович. Круглыми сиротами остались брат Антон и Николай, племянник Виктор и его сестра Тамара.
Одному Богу известно, какими путями сумел Михаил выбить разрешение на поездку в родные места, но сумел. Перевез к себе детей. Жить было непросто, но если бы только это. Больше всего бесило Вороновича другое — срок кончился, колючку вокруг барака сняли, а уехать на волю не мог. Как был зэком, так и остался. Между тем люди на шахте мерли как мухи зимой. Последней каплей стала гибель Одинцова. "А если со мной такое случится — уйду на шахту и не вернусь... А дети? Кто их растит будет?" — впервые задумался Михаил. И решился на побег, девятый по счету.
Памятуя об уроках Баранова, к делу подошел обстоятельно, не спеша. Сначала отправил в Сибирь многочисленную семью. Договорился с приятелем из администрации шахты, чтобы прикрыл, скрывал сколько может его отсутствие. Через полгода вслед за семьей приехал в Илир и сам.
Постепенно забывался кошмар шахты имени Кирова. Жизнь входила в размеренную колею. Однако в конце февраля 1953 года нагрянул участковый. Вместе с шестью односельчанами — "дезертирами трудового фронта" — Михаил Воронович оказался в предвариловке.
И вновь повезло. Через неделю после смерти Сталина хмурый охранник отворил двери и отпустил их на свободу.
Судьба хранила неугомонного Михаила. И в сорок втором, и в сорок четвертом — под Сталинградом, и под Ростовом. Видимо, все-таки суждено было Вороновичу пройти огонь и воду, чтобы поднять детей, продолжить род. Он часто любил говаривать: "Эх, хороша ты советская власть, да уж больно долгая!.." Что вкладывал он в эту фразу — теперь не узнаешь. Нет в живых солдата Вороновича.

Метки:
baikalpress_id:  34 349