Скрипка и автомат

Иркутянин Владимир Александрович Бесеневич стал профессиональным скрипачем в двенадцать лет. Через два года — он военный музыкант и сын полка, еще через два — солдат Великой Отечественной. Потери родных и близких, обретение друзей, смертельный риск и радость победы. Жизнь трудная, порой горькая и все-таки очень счастливая: такая, как у миллионов граждан нашей страны.

Сын врага народа, сын полка
— Мой отец — известный в свое время скрипач-виртуоз Александр Петрович Бесеневич. В Иркутск мы приехали в 1937-м году. Здесь он получил должность главного дирижера оперы — в Иркутске тогда была своя опера: оркестр от радиокомитета. Артисты и певцы состояли в штате местного драмтеатра. Вот это и была Иркутскопера: прекрасные певцы и музыканты — настоящие звезды.
Но в 1938 году, 18 апреля, отца арестовали — как и многих в то время...
— Удивительно! Каким образом мог провиниться перед Советским государством оперный дирижер и скрипач: вредительски играть мимо нот?
— Не знаю. Я тогда был пионером, учился, кажется, в 15-й школе. И вот в одно прекрасное утро состоялась общешкольная линейка и с меня при всех сняли пионерский галстук — как с сына врага народа. В этом статусе я прожил почти тридцать лет: лишь в 1965 году маму вызвали и сообщили, что отец реабилитирован посмертно и нам выдали свидетельство о смерти, где сообщалось, что в 1945 году он умер в местах заключения от воспаления легких. Но уже в наше время мы узнали, что на самом деле уже через полгода после ареста отца расстреляли по постановлению "тройки" НКВД.
Проблемы начались и у мамы: она работала преподавателем в Авиационном техникуме, хорошая престижная работа, но после ареста отца ее "перевели" в гардеробщицы, а потом и в уборщицы.
В 1939 году я закончил музыкальную школу на Степана Разина и в этом же году, в возрасте двенадцати лет, поступил на работу в театр юного зрителя скрипачем, где и проработал до 1942 года. Уже шла война и наш театр поехал на гастроли на Дальний Восток. Нашему оркестру не хватало нескольких музыкантов и дирижер привлек на время гастролей исполнителей из военного оркестра местной воинской части. Их выправка, красивая военная форма мне сразу очень понравились. Так уж вышло, что их военному оркестру тоже был нужен толковый скрипач. Меня сразу принялись обхаживать: вот такой-то нам и нужен, очень хорошо, что ты подросток, тебе выдадут военную форму, паек, в общем, заживешь. Я с радостью согласился. Дальше военные действовали быстро: ночью подогнали машину, я собрал вещи... Да что там было собирать: скрипку да чемоданчик. Так в свои четырнадцать лет я поступил в армию. Официально я был оформлен как "сын полка": тогда это было модно, почти при каждой части были свои "сыны полка".
Следущий год прошел весь в побегах на фронт: нас малолетних воспитанников было человек пять или шесть, мы тайком садились на эшелон, нас неизменно ловили и возвращали в часть. Командир даст пинка под зад — на том все и заканчивалось. До поры-до времени.
Боец 5-й армии
Но в шестнадцать лет можно сказать что детство кончилось, нашу часть перебросили на Запад, так что бегать никуда больше не пришлось. И попали мы на Третий Белорусский фронт...
— Вы помните свой первый день на войне?
— Еще бы! Наш эшелон, еще не дойдя до места назначения, угодил под сильнейшую, страшную просто немецкую бомбежку. Эшелон сгорел за 10-15 минут. Нас было шестеро друзей — "сынов полка", так после этого налета осталось только трое... Это случилось недалеко от Витебска. После командование собрало уцелевших и мы приняли воинскую присягу. Так в шестнадцать лет я стал бойцом 5-й Краснознаменной армии под командованием генерала-полковника Н.И.Крылова, который в 60-е годы стал командующим Ракетных войск стратегического назначения.
Наша армия в составе войск Третьего Белорусского фронта приняла участие в знаменитой операции "Багратион", состоявшейся летом 1944 года. Что говорить... Бои были просто страшные. Достаточно сказать, что в них погиб командующий нашим фронтом, генерал Черняховский — что уж говорить о рядовых бойцах и офицерах.
Однажды наш полк остановился на ночлег прямо в поле, было начало зимы, уже темно. Мы разожгли костры, поели, кто-то выпил. Нам, воспитанникам, кстати, курево не выдавали, а выдавали конфеты. В общем, нормально, почти с комфортом переночевали. А проснулись утром, оказалось что на ночлег мы расположились прямо на месте сильнейшего боя: кругом валялось множество трупов, которые мы в зимних сумерках не разглядели...
— Расскажите о ваших наградах.
— У меня орден Красной Звезды, два ордена Отечественной войны, медали: за взятие Кенигсберга, за победу над Германией, за победу над Японией, плюс три ранения — таков мой итог войны... Расскажу лучше, как я был представлен к ордену Славы третьей степени. Я уже служил в разведроте и нас послали за языком. Дело уже было в Восточной Пруссии — ныне Калининградская область.
Нас хорошо прикрывали: артиллерия провела огневой налет, саперы проделали проходы в колючей проволоке и мы подобрались к немецким позициям. Выбрали подходящий момент и захватили двух немцев. Пулеметный расчет, расположившийся чуть в сторонке от основных немецких позиций. Все прошло идеально гладко, без единого выстрела. На мою долю выпало тащить одного языка на себе. Ну, не очень такой крупный немец, все бы ничего, но проблемы начались, когда пришлось переправляться через речку — не очень широкую, но довольно глубокую. А плавать-то я не умел! Чудом меня этот немец не утопил при переправе — наверное, просто надоела ему вся эта бойня...
Так вот, показания пленные дали видимо хорошие и однажды ко мне подошел писарь нашего полка — кстати, наш бурят из Иркутска, помню, подчерк у него был очень красивый — подошел и говорит: "Ну, с тебя бутылка!" "Хорошо, а за что?" — спрашиваю. "Вашу разведгруппу, и тебя в том числе, представили к Славе третьей степени!" Что ж, бутылка, так бутылка — выпили конечно, и не одну.. В разведроте, знаете, всегда все есть, к нам даже из соседних частей заходили старшины в надежде чем-нибудь разжиться.
Сам орден, правда, я так и не получил. Хотя представление в старой моей солдатской книжке зафиксировано.
— Конец войны ваша 5-я армия встретила в Кенигсберге?
— Да, пробыли там около месяца. Однажды нас подняли по тревоге, плотно накормили и погрузили в подогнанные вагоны. После чего всю армию переправили на Дальний Восток. Там, после небольшой паузы посадили десантом на танки и мы пересекли Большой Хинган. Дальше были города Мукден, Муданьдзянь. Побывал я и в Северной Корее...
— Враг как-то отличался от врага на западе?
— Враг везде враг. Не ты его, так он тебя. Помню, наткнулись на какие-то пакгаузы, забитые разным добром: консервы, другие припасы — полно всего. Я уже был старшим сержантом, прошел по лестнице наверх первым, сзади — еще один наш разведчик. А замыкающим — с большим отставанием — наш Миша Саньков, невысокий такой парень, но отличный спортсмен. И вот я слышу — сзади автоматная очередь. Оборачиваюсь: позади меня два убитых японца. Если бы Миша не прикрыл нам спины, так это мы двое лежали бы вместо тех японцев...
— Как складывались отношения с местным населением?
— Нормально складывались, никаких эксцессов не помню... Вот в Прибалтике, это да, местные просто волками смотрели — то есть делают, конечно, что им скажешь: накормят там, устроют на ночь, но чувствовалось, что это лишь потому, что у тебя автомат в руках... Поэтому, когда в конце восьмидесятых там образовались все эти народные фронты, я нисколько не удивился...
"Я — старшина"
— Как сложилась ваша судьба после войны?
— В армии я в общем итоге прослужил без двух месяцев девять лет. Начал в 1942-м, ушел в запас в 1951-м. Когда бои наконец закончились, командование учло, что я — профессионалный музыкант, поэтому, еще находясь в составе армии, я пять лет проработал в музыкальном театре в Харбине. После — работа музыкантом в парках, в частности, в иркутском ЦПКиО, работа в школе музвоспитанников, учеба в Иркутском училище искусств, валторнист в иркутской филармонии и, наконец, инспектор симфонического оркестра иркутской филармонии.
На этом посту я тринадцать лет отвечал за то, чтобы в оркестре все было порядке: чтобы играл полный состав, безукоризненный внешний вид — днем черные бабочки, вечером — только белые. Представляете, некоторые музыканты норовили выйти на сцену черт знает в чем, в красных носках, например! Я это дело пресекал на корню. Я ведь из армии старшиной уволился, не кем-нибудь.

Метки:
baikalpress_id:  34 417