Кому подушечки дольше хватит

Иркутянка Галина Кириллова вспоминает военные годы семьи спецпереселенцев: брезентовые платья, хлеб пополам с картошкой и собачий жир как лекарство

Продолжение. Начало в № 46

Вкус мяса в супе

Когда началась война, в колхозе организовали очаг (детсад): ведь матерям-то стало надо работать в колхозе. В очаг брали детей, у которых в семье не было бабушек. Поэтому меня не взяли. А подружку мою, Лельку, взяли. Скучала я, уходила из дома и подолгу стояла, уткнувшись в штакетный забор очага. За забором шла интересная жизнь, ребятишки играли, с ними занимались воспитательницы Мария Георгиевна и Дина Хафизовна. Родители узнали, где я торчу целыми днями, и папа попросил председателя колхоза разрешить мне ходить в очаг. Так я оказалась уже по другую сторону забора. Это были очень счастливые дни! Мы играли в песке, разучивали песни и танцы, ходили на прогулки в лес. Кормили нас в столовой — отдельном летнем помещении. Очаг работал только летом, когда матери были заняты на полевых работах. До сих пор помню вкус кусочка мяса в супе, вкус каши. Особенно вкусным был кусок хлеба, намазанный медом.

Счастье очаговское продолжалось недолго — я заболела скарлатиной. Кроме меня подхватил ту же болезнь только один Вовка Губарь. Нас положили в «заразную» больницу. Видимо, чтобы хоть немного утешить рыдающее дитя, разлученное с мамой, мне и купили ту красивую настоящую куклу.

Больничные ванны

Мама с тетей Дашей, Вовкиной матерью, работали вместе на курятнике. Они подменяли друг друга, чтобы навещать нас по очереди, хотя видеться можно было только через окно, все сорок дней. В больнице за нами ухаживали плохо, не следили. Помню, как нас мыли: насажают полную большую ванну детей, и мы плещемся, пока не замерзнем. Иногда мама проникала в больничный коридор. Однажды я ей объявила: «Мама, а Вовка опупел». — «Что случилось с Вовкой?» — «А он целый день стирает платочек в ванной». Ему, видно, было интересно плюхаться в воде, и никто из нянь его из ванны не выдворил. 

Вовка благополучно вышел из больницы, а меня выдали родителям с букетом — воспалением легких, коклюшем и воспалением почек. Вот тут-то и хватили лиха мои родненькие: война, лекарств нет. Велели врачи поить меня рыбьим жиром. Мама обошла односельчан и нашла рыбий жир у тети Марфы Потылициной. Жир был старый, загустевший, но я его пила. Поили составом из алоэ с медом и свиным салом. Их приходилось выписывать в конторе у председателя. Мама боялась обращаться к Подпорину, он мог отказать. Поэтому старалась прийти в контору с просьбой к бухгалтеру Василию Ивановичу — отцу Вовки. Он знал нашу беду и сочувственно относился к маминой просьбе. Поили меня и собачьим жиром. Помню, как это было противно, меня уговаривали, говорили, что это баранье сало.

Видно, живучей я оказалась. Мама долго еще возила меня по больницам и в тубдиспансер. Говорили, что у меня затемнение в легких. Тут-то в моей жизни появилась доктор Ольга Владимировна Лаврентьева (Сафронова). Она лечила не только меня, но и всю нашу семью, если появлялась необходимость. Мама, конечно, не скупясь, благодарила врача всем тем, что было у нас, деревенских, отрывая от своей семьи. Это воспринималось как должное, в соответствии с пословицей: «Сухая ложка рот дерет». В голодные военные годы надо было и врачам как-то выживать.

Люба тоже на другой год заболела скарлатиной. Мама сама поставила диагноз, наученная горьким опытом. Баба говорила: «Вези, вези и эту в больницу: и эту девчонку там укончат». В больницу Любу не повезли, мама лечила ее дома — знала, какие давать лекарства, какую пищу.

По две картошки в руки

В эти голодные военные годы было много нищих, которых баба называла христарадниками. Запирать днем двери и стучать для разрешения войти у нас было не принято. Поэтому люди заходили и просили: «Подайте милостыню Христа ради». Оставляя нас одних, баба наказывала: «Никому не отказывайте, давайте по две картошки». И добавляла, что сама просила милостыню, когда голодали в тайге, в ссылке, и очень было обидно, когда отказывали.

Утром сама спускалась или заставляла меня спуститься в подполье, набрать тазик картошки. Картошку мыла и высыпала под печку.

Однажды просили милостыню нерусские. Они были одеты в полосатые пальто (халаты), в шапки с рыжим мехом. Сзади у шапок был хвостик. Входя в дом, они молились по-своему, как бы умываясь, хлопали по животу и жалостливо говорили: «Курсак пропал». Им тоже давали картошку. Говорили, что их привезли работать в шахтах в Черемхово из теплых мест и что они скоро все «примерли».

Напасти

Дальше, на восток от Черемхово, можно было проехать на поезде только по пропуску. Поэтому в нашем городе оседали разные люди, в том числе и освободившиеся из заключения. Были и такие, кто не упускал случая поживиться тем, что плохо лежит. Так случилось и у нас. Мама получила в колхозной кладовой месячный паек на нашу семью — меньше полукуля муки. И почему-то оставила ее в сенях на ларе. Очередная «христарадница», выйдя с милостыней из нашей комнаты, соблазнилась мукой и прихватила мешок. Пропажу быстро обнаружили и догнали воровку. А наших соседей Киселевых обокрали, когда дома никого не было. Воры собрали все пожитки, но уйти им не удалось: мужики на лошадях бросились догонять воров по всем дорогам, ведущим из деревни, догнали, отобрали украденное и поколотили грабителей как следует.

Еще одной напастью были вши — на голове и в белье. Мама стирала белье в щелоке, парила, и в баню ходили регулярно, но совсем избавиться от этих кровопийц не удавалось. Обычным делом было взаимное обыскивание голов. В наших скученных жилищах и клопы водились во множестве. Я как-то решила уничтожить клопов: встала на козырек кровати, дотянулась до рамок с фотокарточками, где клопы жили, встряхнула рамки — и потревоженные кровопийцы побежали по стене. Тут-то я их и давила. Когда мама пришла домой и увидела разукрашенные раздавленными паразитами стены, ей стало плохо — завтра ждали кого-то в гости. У всех были клопы, но все-таки все стеснялись этой напасти. Меня не наказали, но мне и самой было горько, что так расстроила маму.

Чтобы хлеб не просвечивал

Помнится еще, что часто хотелось есть. Донимали бабу просьбами: «Баба, ись… Баба, ись»! «Ись» надо было только за столом. Кусовничать — есть хлеб вне стола, да еще на улице — было нельзя. За столом мы просили добавки, а баба трогала пальцем нам лбы и животы и спрашивала: «Где тверже»? Иногда баба сбивала сливочное масло в чашке. Сметану на масло копили, снимая ее небольшими порциями из кринки. В кринку с узким горлом наливали свежее молоко и оставляли в теплом месте. Молоко скисало, образовывалась простокваша, а сверху небольшим слоем отстаивались сливки, которые, скиснув, образовывали сметану. Баба аккуратно ложкой снимала сметану и, скопив какое-то количество, садилась мешать масло. Мы ждали этого момента, зная, что нам сейчас перепадет выпить пахты (то, что остается после сбивания масла) и дадут хлеба с маслом. Баба мазала тонким слоем, так что замазывались только углубления в хлебе — экономила. Когда масло мешала мама, то намазывала нам толсто — так, что хлеб не просвечивал.

С победой, с победой!

И вот наконец война кончилась. Была Пасха. Мы с Любой гостили в Шадринке, у троюродных сестер — Таси и Гути — и бабы Марфы. Спали на полу посередине комнаты. Обычно нас не будили, а тут баба Марфа зашла в комнату и сказала: «Девчонки, вставайте, война кончилась!» Мы пошли в школу, где училась Тася. Там сказали, что сегодня не будет уроков, потому что День Победы. Люди на улице говорили друг другу: «С победой, с победой!»

Нам захотелось домой. Но одни идти мы боялись и попросили проводить нас. Тася с Гутей согласились и пошли отпрашиваться к маме на работу, в детские ясли. Тетя Степа разрешила идти в Сафроновку, но прежде велела Тасе вымыть пол. И вот мы ее ждали. Я смотрела, как Тася моет пол, и удивлялась, что она не мыла под кроватями — торопилась. Наша мама бы сказала: «Вши воду видели, блохам скажут». В Сафроновку мы пришли, а дальше этот день не помню.

По рассказам родителей, 8 мая 1945 года в бригаде полным ходом шел сев. На полевой стан приехал корреспондент газеты «Восточно-Сибирская правда». Он фотографировал сеяльщиков и пахарей на быках. А на следующее утро, 

9 мая, на стан привезла радостную весть об окончании войны Татьяна Васильевна Песегова. Кто-то увидел, как она, стоя на телеге на ногах, нахлестывала несущегося галопом Моряка и что-то кричала. Когда подъехала ближе, то все услышали: «Война кончилась! Война кончилась»!

Теперь ждали домой фронтовиков — тех, кто остался живой. Не вернулись домой 28 наших сафроновских мужчин, 42 ребенка остались сиротами, пятеро парней даже не стали отцами, не осталось их продолжения на земле. Горько и радостно было в домах колхозников.

Метки: Жизнь, Иркутск
baikalpress_id:  100 554