Клава Кузнечикова, строитель боевых самолетов

Обычная история одной семьи со станции Иннокентьевской.

Иркутский авиазавод. В скверике на постаменте — реактивный самолет словно осеняет крылами обелиск с именами фронтовиков-заводчан. Среди них Кузнечиков Е.Г. и Кузнечиков Е.И. Это скульптор ошибся: дважды высек фамилию одного человека. И на то Ефим Григорьевич не обиделся бы, а сказал: «Лучше бы меня похоронили по ошибке». Но уже никогда не скажет…

23-летние Ефим и Клава поженились в страшное время, когда власть, покончив с кулаками, взялась за середняков. Свои же, деревенские, вломились в избу, отняли корову и кур, а молодым приказали: «Пошли-ка прочь со двора!» Почти месяц Кузнечиковы добирались из-под Казани в неведомую Сибирь. Вагон был переполнен такими же «переселенцами»: мужики хмуро курили, бабы вздыхали, ребятишки хныкали. А Клава на сносях, ей дорожные тяготы вовсе невмоготу. И когда поезд в очередной раз остановился, Ефим решил: «Сходим здесь!»

На станции Иннокентьевской молодые сняли угол у какой-то старушки. В первый же вечер Ефим, слюнявя химический карандаш, с отчаянья написал письмо всесоюзному старосте Калинину: извиняйте, мол, но до указанного места — Благовещенска-Амурского — не доехали: жене срок вышел рожать, просим оставить в Иркутске…

Пока ответа ждали, Ефим огляделся: голодно вокруг. С работой в поселке туго. Мужики, не занятые на железной дороге, бродят в поисках случайного заработка: крышу починить, дров наколоть, а денег не берут — просят сала, картошки, хлеба. Но Ефим был хорошим плотником, прилично столярничал. Его взяли в артель «Обозостроитель», там мастерил телеги, сани да кое-какую мебель.

Через месяц после приезда, 8 ноября 1930 года, пришел ответ из Кремля: ладно, оставайтесь, можно. Двойная случилась радость: в этот день у Кузнечиковых родился первенец — Саша. Потом рядом круто заварилась стройка — люди стали говорить, что там, на «самолетном заводе», кроме денег еще хлеб дают, крупу и сахарок. Ефим, не раздумывая, отправился туда. Взяли сразу — такие мастеровые были бесценны…

Та августовская ночь 1937 года была душной, беззвездной, непроглядной. Тогда Клавдия не сомкнула глаз: Ефим не пришел домой. Страшиться было отчего. На заводе людей уводили прямо с рабочих мест: кого «по разнарядке», кого по доносу. Слухи носились жуткие. Уполномоченный сидел в кабинете — к нему вызывали «на беседу». Кто-то возвращался к станку — запуганный. А некоторые исчезали насовсем.

Сто раз Клава выходила на крыльцо. Слушала. Но тихо было в Иннокентьевке. Даже собаки не лаяли. Вдали гудел и светился огоньками завод — работала ночная смена. Случалось, и Ефим оставался в ночную, но тогда не было тревоги и страха.

Почему же теперь так колотится сердце?

Клава вглядывалась в лица спящих детей. Александру всего семь, а уже надежный помощник по хозяйству, трудолюбивый мальчишка, покладистый. А вот Ниночке только три годика, малышка еще. Что же с ними будет? Сбежать бы им всем, спрятаться, но куда убежишь-то?

Не было в доме иконы, никто не носил крестика — опасно было, для будущей жизни детей опасно в первую очередь. Но Клава тайно веровала и ту веру носила глубоко в душе. А потому опустилась молодая женщина на колени — не зажигая свечи, впотьмах. И молилась истово. Горячие слезы проливая, просила у Богородицы помощи и заступничества, не всхлипывала, не сморкалась — все детей бы не разбудить.

И после сидела до утра — пустая и слабая, держа голову руками. А шаги мужа по деревянному тротуару поселка услыхала издали — из тысячи бы узнала. Ефим пришел бледный, долго пил воду. Клава не спрашивала — он молчал. Есть не стал, только умылся. А по гудку снова ушел на работу. И только после и только шепотом — рассказал.

Оказывается, уполномоченный вызвал и его. «Ты, — говорит, — бывший кулак, ловко замаскировался, а мы знаем, — говорит, — что тебя заводское начальство в секретную вредительскую организацию заманило. Ты напиши, как это было, и ступай к семье». Ничего не стал писать Ефим — так заперли его вместе с другими рабочими под замок. Курево отобрали. А утром пришел директор Горелиц — мужик крепкий, характер с норовом, его на заводе шибко уважали. О чем он говорил с уполномоченным — неизвестно, а только отпустили всех. А Ефима попридержал директор и в глаза сказал: смотри, мол, Кузнечиков, никуда не лезь, я лично за тебя партбилетом поручился…

А через четыре месяца и самого директора забрали (28 июля 38-го его расстреляли в Бутырках). И после время то ужасное кануло. А в доме Кузнечиковых долго-долго Абрама Григорьевича Горелица поминали с благодарностью.

Грянула война. Ефим Кузнечиков сразу пошел в армию. Первую большую партию рабочих провожали от Дома культуры. Народу собралось много. Был митинг. Женщины, как водится, плакали. Натужно дудел оркестрик. Солнце жарило вовсю. Люди утирали лица — не то пот, не то слезы.

Начальство говорило правильные слова напутствия. В ответном слове мужики обещали громить врага и наказывали: вы, мол, тут, работайте за нас — давайте фронту самолеты. Потом объявили посадку — сплошной вопль, глуша марш и слова, повис над площадью. И полуторки, треща бортами, вереницей потянулись на вокзал. Народ стал расходиться. Кто вернулся на смену, кто — по домам.

Проводив своего Ефима, шла домой и Клава. Думала: как теперь жить-то? Ефим Григорьевич — мужик работящий. На заводе не в последних числился, зарплату исправно приносил. Только-только жить в достатке начали, домом обзавелись. Да вот свалилась на голову война проклятущая…

Их кормили огород и картошка, которую засадили еще с Ефимом. Почти все семьи в округе остались без кормильцев. Ребятишки рано стали серьезными: у Клавдии Саня и Ниночка — опора и надежда, все по хозяйству делают. С картохой прожили осень дождливую да зиму морозную. А по весне нового 42-го Клавдия решила: все, дети подросли, смогут в доме и без нее, надо идти помогать заводу. Пошла. Но там ей сказали: «Ни образования у тебя, ни профессии, а учить тебя некогда — мы боевые самолеты делаем. А вот к нам уже раненые поступают с фронта, много тяжелых, им уход нужен — пойдешь?»

Госпиталь развернули в 34-й школе. Раненых привозили почему-то по ночам. И здание наполнялось криками и стонами. Оперировали непрерывно — смена за сменой. Начальник Валерий Николаевич Бобровников, старший хирург Иннокентий Андреевич Промптов, врачи, медсестры, санитарки — все недосыпали, недоедали, как призраки ходили, качаясь. Нянечка Кузнечикова глядела на них и думала: «Я что, вот им тяжелее стократно».

А кто измерил ваши тяготы, Клавдия Ивановна? Чужая кровь, пот, слезы и боль — с этим вы жили каждый день. А кто спросил ваше сердце: не надсадилось ли оно от виденных страданий? Младший персонал — это «чернорабочие» медицины. Тут поддержи больного, там помоги перенести. Пить подай. С ложечки кашицей покорми. Тело простреленное бережно вымой. Постель перестели. Судно, утку вынеси. Полы протри. Да при этом слово доброе для измученных воинов подбери и скажи…

Труд санитарок и нянечек негромкий и невидный. Но что делать без этих скромных и безотказных тружениц? Как выходить больных, калеченых и израненных без нянечек? Честь и хвала их рукам, на которых вечные трещины, они болят и не заживают, потому что моча людская солона, а хлорка для стирки и щелочь для полов едки, как яд…

«Теть Клав, а теть Клав!» — окликают ее медсестры. Смешные девчонки — им бы в куклы играть, а они уже под бомбежкой были. Сжалилась санитарка — привела к себе на постой Аню Халикову и Шуру Бикмурдину: тут хоть поспать можно по-людски (в 44-м госпиталь переведут в Тулу — в три ручья будут реветь ее девчонки, прощаясь с «теть Клавой»).

Если ночь выдавалась ненастная, крадучись с Санечкой шла Клавдия на станцию — уголь рассыпанный на ощупь собирали, тряслись от страха. Время-то военное, охрана могла сцапать, а то и стрельнуть. Чего больше боялись — выстрела или позора — уже не понимали. Волочили мешок с остановками — поднять силенок не хватало. (Тот уголек, которым обогревали дом, стоящий на болотине с вечной сыростью, всю последующую жизнь до самого крайнего дня Клавдия Ивановна помнила и замаливала самой же придуманный грех воровства…)

В 1943 году пришла бумага, заверенная райвоенкоматом: Ефим Григорьевич-то, оказывается, еще год назад погиб, в 42-м.

А где и как — неизвестно. Выть и рвать на себе волосы не стала: чего детей пугать? Как уснули, ушла за дом, в овражек — там и наревелась вволю. И завязала свое вдовье горюшко узлом. А утром вышла на работу с сухими глазами и отработала еще 50 лет.

Как работала? Детям говорила, что всегда людей жалела. А награды принимала даже с удивлением — будто по ошибке ей вручали: медаль к 100-летию Ленина, медаль к 50-летию СССР, знаки «Отличник здравоохранения», «Победитель соцсоревнования». За окнами больницы небо содрогалось от реактивного грохота — завод давал самолеты. А старенькая санитарка тайком крестилась и желала им доброго пути.
6 сентября 1981 года газета «Восточно-Сибирская правда» напечатала указ Президиума Верховного Совета СССР: наградить медалью «За трудовое отличие» Кузнечикову Клавдию Ивановну, санитарку медико-санитарной части Иркутского авиационного завода. Тогда ей было уже 75, но окончательно на отдых ушла только в 85 лет. А в 91 год тихонько скончалась…

Трое детей, трое внуков, трое правнуков и трое праправнуков — это все ее ветви, веточки. Династия. Некоторые Кузнечиковы навсегда посвятили себя родному авиазаводу. Наверное, люди скажут, что Клавдия Ивановна всю жизнь ухаживала за больными. Я соглашусь. Но добавлю: еще она строила самолеты.

Иллюстрации: 

Баба Клава (слева) с подругой и внучкой Ларисой (1963 год).
Баба Клава (слева) с подругой и внучкой Ларисой (1963 год).
Ил-4 — самый массовый бомбардировщик времен Великой Отечественной. Иркутский авиазавод выпустил 919 таких машин.
Ил-4 — самый массовый бомбардировщик времен Великой Отечественной. Иркутский авиазавод выпустил 919 таких машин.
baikalpress_id:  102 917