Кино для слепых

Сейчас, а они развелись уже сто лет назад, Ане кажется, что ее прошлое было бесконечно счастливым. И никому, ни одной душе, об этом знать не положено. Не скажет она ничего никому, ни матери, ни сыну, ни редким подружкам.

Бубнит как дятел всем подряд: да он, да я. Однажды, правда, встретила одну знакомую на улице, безобидную вообще-то женщину, совсем не подлую, ходили раньше в гости к ней по-семейному. Эта женщина скорее его приятельницей была, была и осталась. Короче, эта приятельница куда-то несется по своим делам, так и говорит на ходу: «Аня, привет, извини, некогда». Зато Аня вцепилась в нее, в рукав вцепилась изо всех сил, буквально как овчарка на границе, Мухтар, и несется рядом. Две остановки, между прочим, не останавливаясь, без передыху, на хорошей скорости. И Аня на ходу — свою исповедь. И эта женщина уж точно совсем не рада, что Аню окликнула из деликатности. Ситуация получается совсем стремная. Как же, человек тебе признается в самом своем сокровенном, признает ошибки и плачет, натурально плачет на этой скорости, умудряется плакать, всхлипывать и бежать. А у нее правда нет времени притормозить, остановиться, кто-то там ее ждет по работе срочной, она опаздывает. Вместо того чтобы послать все далеко-далеко, работу эту, присесть где-то, да вот хоть здесь, на лавочке.

Вообще забросить все дела, сказать: «Да успокойся ты, в конце концов» или, наоборот, сказать: «Проревись хорошенько, а я рядом побуду столько, сколько тебе надо. Пойдем куда-нибудь посидим». Этого общепита сейчас полно, можно и за недорого совсем душевное общение организовать. Неизвестно, кстати, еще, испытывала ли эта приятельница муки совести, что не остановилась, не расспросила подробно, не вытерла горькие Анины слезы. Скорее всего, что-то почувствовала, свою вину. Но она ведь его приятельница, там у них свои какие-то отношения, замешанные на каком-то дружеском почти родстве. Значит, и свои обязательства, что ли. Ей, может, и стремно, что она такой хамкой настоящей выглядела, но все равно бежала без остановки по своим делам, дошли до какой-то конторы, Аня еще так просительно ей в глаза принялась смотреть: «Может быть, я подожду?» А эта приятельница дернулась, руками замахала и смылась трусливо. Такой вид сделала озабоченный, что она вообще не видит Аниных слез. В упор не видит. Потому что у нее, видите ли, долг перед товарищем. Ну, в смысле после их развода она, как и многие их знакомые, осталась на стороне бывшего Аниного мужа. Пострадавшую сторону всем охота жалеть. И пострадавшим в глазах широкой общественности был как раз их друг, а Аню все взялись осуждать. И не то чтобы эта вот конкретная женщина особо ретиво осуждала Аню… За что там вообще кого-то осуждать? За истерики, неврозы и прочий скандал? За дурость, невоспитанность? За то, что все это проходит и ничего не остается? А потом выясняется, что никуда ничто не уходит. Прямо какое-то кино.

Глаза зажмурь и смотри. Хоть с какого места смотри, хоть с начала, хоть с конца. Аня тогда все это и пыталась рассказать — что она виновата, только она. А мимо машины, автобусы и люди толпой, и все толкают кого-то, и их толкают. Ужас. Аня потом точно с такой же скоростью понеслась обратно, бежала и договаривала вслух несказанное, пугая прохожих, какие-то случаи вспоминала. И там она была неправа, и здесь ошиблась и не смолчала. Даже не в том дело, что она надеялась, что у той случайно встреченной женщины найдется к Ане сочувствие, два слова хотя бы, она же не слов ждала, а времени. Чтобы с тобой кто-то побыл. Кто-то не подлый. Кто-то честный, да. Кто не переврет твои слова, если решит все-таки рассказать что-то бывшему мужу. Во всяком случае, не опустится до пошлости: «Видела твою бывшую, ужас, выглядит как ханыга, несет что попало, прилипчивая такая, еле отвязалась». Чтобы хотя бы без комментариев обошлось.

Но после этой встречи Ане приходилось жить как обычно. Как обычно она и жила — такая ироничная и такая почти всегда сдержанная на людях.

И если кто начнет песню про то, что «Аня, какая же ты все-таки дура, такого мужика упустила, сама ведь ушла со скандалом» — Анна привычно отбрехнется, привычно припомнит какие-то его промахи и прочее, прочее. Хотя скандал же и правда был. Грандиозный. Совершенно на пустом месте. И сын теперь без отца, и отец без сына. И особенно была довольна эта придурочная Анина мать. Вот уж у кого конкретный диагноз, потому что только больной человек может радоваться, что ее дочь, наконец, разошлась. А получите! А вот вам! И не потому, что все дело в дурном характере, хотя там с характером действительно неважно, а все-таки дело в диагнозе. Если только можно диагностировать распущенность.

Потому что ловить кайф от криков просто так в очереди в кассу, хамить знакомым и незнакомым, всем подряд, потому что «я такая — за правду, как сказала, так и будет». Тем более что Анин отец все терпел. Терпел, терпел, а потом взял и умер. Надоело ему, наверное. А эта женщина осталась со своими недоговоренными ему словами и невысказанными чувствами. И принялась за Аню и за ее семью. А у Ани не хватило сил отбиться. А может, привычка сработала — слушаться во всем маму. Там же схема была — женщина кричит, а мужчина слушает. Какое-то время работало, но Анина мать увлеклась, говорит дочке: «Ты его пугни хорошенько, начни типа вещи вывозить». И главное — сама же грузовик пригнала за свои же деньги, чтобы начать матрасы дареные загружать и подушки с перинами. Сервизы еще и кое-что из мебели. Два кресла, диван и прикроватные тумбочки. С техникой сказала повременить. И так места почти не осталось, все в узлах. Пришлось потом еще дважды машину заказывать, когда дело уже до развода настоящего дошло. Чтобы было чем мамаше заняться на старости лет. «А если хоть вилка пропадет, я на тебя в суд подам за воровство», — это она обомлевшему зятю.

И Аня подвывает за мамой в голос, хорошо еще, что ребеночка к тому времени вывезли. И послушать сейчас всех участников того побоища, о причинах всего случившегося расспросить, никто ничего не вспомнит. 

Кроме традиционного — да он, да я. Ни одного серьезного факта и аргумента. Ничего такого, от чего женщины в неистовство приходят — что он пил, бил или таскался. Правда, правда, ничего там такого не было, никаких даже армейских друзей насчет погостить в большом городе, никаких бывших одноклассников с затяжными визитами, чтобы с женами и детьми подолгу и денег взаймы, на память. Они вообще жили, как сама Аня хотела жить. Вплоть до поездки в Париж показать ребенку «Диснейленд». Звучит фантастически, но молодой Анин муж жил исключительно интересами семьи.

Даже больничный брал именно он, если их мальчик хватал простуду. Муж работал дворником, днем учился, пока сама Аня с учебниками, чтобы красный диплом. Отец первым вскакивал по ночам к малышу, чтобы утром детская кухня. А вечером галопом по магазинам. И все трудное, без чего не обходится ни одна семья, ребенок до года, ребенок до детского сада, до школы. Недосып, тягомотная рутина, поденщина и прочее счастье, счастье, счастье.

И спроси сейчас бедную женщину, оставшуюся в полном одиночестве — Анину мать, нет, правда, спроси ее: «Вот именно этого вы хотели? Забыть, кем на самом деле был ваш бывший зять?»

И бедная женщина начнет лопотать, придумывать на ходу, сочинять небылицы. И никак она не научится плакать, только злиться умеет. И главное — Анин сын вырос, и у него уже своя семья. И уже почти вторая, с первой разошлись. И у Ани внук, про которого она привычно говорит, что «без памяти любит». А чего не любить, если видятся редко, потому что бывшая невестка опять вышла замуж или собирается, непонятно, какие-то разговоры идут, что живет она с кем-то. И видятся не потому редко, что она там против Ани что-то имеет, просто надо устраиваться. И никто, кстати, никто так и не понял — почему Анин сын с женой разошелся. Такая приличная девочка, а вот разошлись и все. Может, дело в том, что он уехал на заработки, а она туда вместе с ним не захотела поехать? Сказала: «Я лучше здесь с ребенком». Потом у нее, понятное дело, кто-то появился, хоть и не сразу. А одна женщина из Аниных знакомых еще возмущалась: «А как же тогда жены моряков или космонавтов? Ну правда, как?»

А у сына Аниного уже новая девочка, и тоже хорошая, и всем нравится, и за ним в огонь и в воду. Но он пока еще не спешит жениться. Связывать себя узами не спешит. Говорит, что тоскует по своему сыну, или Аня так про него говорит. Кто знает, может, и правда. А эта его новая девочка говорит: «Давай я тебе тоже рожу». А он сразу пугается или делает вид. Тогда эта девочка говорит: «Вот твой отец же смог все снова начать и жить заново». А он сразу морщится, потому что ему неприятно, что отец женился. Особенно неприятно, что женился настолько счастливо, что все окружающие отца женщины прямо вот стонут от зависти. Потому что, по соображениям какой-то их там порядочности, не полезли к нему после развода сразу с опекой. После того как Аня от него ушла. И вот эти порядочные окружающие женщины упустили момент, когда его надо было брать сразу после развода, несчастного и одинокого. И пока они там неизвестно о чем думали, деликатничали и время теряли, эти разведенные, тоже одинокие и впоследствии не очень счастливые женщины, да, они упустили момент, а мужчина сам взял и познакомился с одной. 

И никому совершенно ничего не сказал, не поделился, не попросил совета. А потом все открылось, потому что у него самого родился сын, и это при том, что внук его практически этому новому сыну ровесник. И все обомлели.

А еще и потому, что жена там у него существенно моложе. То есть получается, что он побрезговал ими, ровесницами. Ровесницы для него — уже какая-то выбраковка, эти чудесные женщины, бывшие одноклассницы, однокурсницы. И всем остается кусать локти, и если кто-то из них изредка встречает Аню, то пусть она хоть сколько делает вид, что ей все равно, что она независимая и гордая, все-все становится ясно. А этот мужчина катает сына в колясочке, и кто-то от кого-то слышал, что они с женой планируют еще одного ребенка, девочку. 

Такая у них жизнь. Сын на отца пока дуется, ему кажется все это глупым, что у отца ребенок. Про то, что мальчик — его брат, думать не хочется. Пока. Тем более что мать этого брата ни с кем не заигрывает и не старается нравиться, что обидно. И виноватой себя не чувствует. Наоборот, может дверь открыть и нагрубить, скажет резко: «Зря пришел, отец в отъезде». И дверью хлопнет перед носом. Ни чаю, ни тарелки супа. А мать подробно потом выспрашивает: что сказала, как выглядела? И матери приятно, когда он говорит, что она в сто раз лучше. И не отстанет, пока все не узнает. А у самой нормальный мужик — Виктор Степанович. Спокойный, может, занудный немного, но для матери — самое то. А то начнет опять дергаться, психовать.

Виктор Степанович только и может ее терпеть, все повторяет: «Ну что ты, что ты» — когда она вдруг уходит плакать. Закроет глаза крепко-крепко и сидит так, словно кино какое-то смотрит. Кино для слепых.

Загрузка...