Иркутянка Клавдия Тимонина: прошла всю войну — и ни царапины

Наступающий 2015-й — год 70-летия Победы. Наша героиня, простая деревенская девчонка (родилась в деревне Егет под Красноярском), четыре года воевала в пехоте, была на передовой.

Не только выжила в кровавой мясорубке Второй мировой, но и дожила до преклонных лет в здравом уме и в доброй памяти. Клавдия Трофимовна выглядит лет на двадцать моложе своего календарного возраста. Да еще и работает до сих пор председателем одного из советов ветеранов в Иркутске. Сегодня в «Пятнице» она рассказывает о себе и войне. Дай бог здоровья, Клавдия Трофимовна, с наступающим вас!

Первая любовь

— 1942-й год, река Дон, первое июня... Я санинструктор. Под медсанбат выделили целый вагон, нас было сто человек — большинство женщины, только врачи-хирурги — мужчины. На станции наш эшелон весь погнали мыться в баню, кого-то отправили в столовую. И уже прямо на перроне кто-то достал гармонь, растянул меха, и начались танцы. На мне была юбка (я всю войну ходила в юбке, штаны никогда не носила), волосы в косички заплела (это уже потом я их коротко стригла — грязь да вши на фронте, не до косичек было). А сапоги-то мне выдали... кирзовые! Сорок четвертого размера! А я ношу 34—35-й. Чтобы не потерять сапоги, я их волочила по земле, не отрывая ног, шаркала подошвами. И вдруг ко мне подошел красивый парень, загорелый, высокий, с голубыми глазами. И пригласил меня на танец. Что ж делать? Танцевать-то охота! Стала я в этих сапожищах топтаться, а он мне весело так говорит:

— Ты что такая неумелая? Скованная какая-то?

И поднял меня на руки и закружил. А сапоги-то остались стоять, где стояли, я из них так легко выскользнула! Мы с ним засмеялись! И вот так и познакомились. Его звали Сережа Михалев, он был моей первой любовью.

Я потом все удивлялась: как же это он меня высмотрел? Ведь на перроне была тьма народу: кто в баню шел, кто в столовую, кто куда, суета, шум, толчея. А он меня ведь высмотрел и подошел именно ко мне.

А в декабре 1942-го он погиб. Всего-то и любви моей было — от июня до декабря. Я потом и замуж вышла так, без любви — все выходят, ну и я вышла. А любовь моя осталась там. В июне сорок второго...

Хотя обращали на меня внимание… Я после войны жила в Иркутске и не могла спокойно ходить по улице Карла Маркса. У меня были синие глаза, и еще я делала модную тогда прическу — корону из волос. Косу обвивала вокруг головы, волосы у меня были блестящие и густые. И вот иду по улице, а навстречу мужчина. Я на него взгляну, он увидит меня и остановится. Мне неудобно, его ведь обходить приходится. И так много раз было: увидит меня первый встречный и тут же остановится. Я тогда перестала по Карла Маркса ходить, стала по Дзержинке — там мужиков было намного меньше.

Четыре года на передовой

— Это ведь мой Сережа уговорил меня пойти с ним служить на передовую: «Клава! Я так по тебе скучаю, давай будем рядышком служить, вместе!» И я ради любви к нему согласилась. Правда, меня послали не в его батальон, а рядом, в соседний. Но мы все равно чаще стали видеться. Я ведь поначалу работала в медсанчасти. Там мне было легче: и вода, и тепло, и туалет есть, и поспать можно не на земле, а в постели. Ну и нет обстрелов таких, как на передовой. А на передовой что? Воды нет. Чтобы волосы помыть, наберем в два котелка снегу — один большой, солдатский; другой мой, поменьше. Натаем на костре снега. Я солдат прошу: «Ребята, полейте мне!». Волосы пришлось потом коротко обстричь, потому что мыть было некогда и нечем. Помню, как перед Курской дугой сидели мы на пригорке с девчонками, была передышка между боями, и искали седые волосы друг у друга, выдергивали. Мне было восемнадцать тогда. А девчонки говорят: «Клава! У тебя больше всех седых волос-то!». Но, правда, после войны остановилось это, я перестала седеть.

...Стыд сказать, а ведь это правда: слюнями, бывало, умывались. Или вот туалет. Полная траншея мужиков — как тут в туалет при них сходишь? Вот и терпишь до вечера, пока стемнеет, чтобы где-то притулиться. Если высунешься из траншеи — убьют тут же. Однажды, помню, нас немец положил всех на поле. А весна была, март месяц, снег еще не весь стаял, а так — по пригоркам. Вот мы лежим на мерзлой земле, а и в туалет ведь охота. Но только двинешься — трассирующие пули свистят. Лежим все, не шелохнемся. Я не смогла больше терпеть, под себя сходила, лежу вся мокрая, а куда денешься? И мороз же! К вечеру немец нас решил отпустить вроде. Стихли пули. Мы стали с поля этого отползать, а он тогда снова нас накрыл. Половину ребят мы на том поле оставили. Я вообще поражаюсь, как я выжила? На передовой все четыре года — и живая! Сама себе удивляюсь.

…Все четыре года спали мы на земле, шапку под голову — и спим. Месту были рады! Никто тебе подушку на передовой не принесет! А землянки мы рыли такие узкие, чтобы только можно было спрятаться от пуль. Наши позиции немцы все время простреливали трассирующими пулями. Мы землянки называли «нырок». Нырнешь туда — сам в земле, а ноги на улице. Однажды я сменилась с караула, сплю. А сапоги торчат. Сережа мой пришел, да за эти сапоги и вытащил меня наружу. Я стою, еще сплю… Глянула на небо, а там будто бы голубое такое полотнище развевается, и на нем надпись: «Война окончится в 1945 году!» Я прочитала и говорю Сереже: «Война-то окончится в 1945-м!» Посмеялись мы с ним, да и позабыла я тот сон. А когда победа пришла в 45-м, сразу я свое видение вспомнила!

Орден Красной Звезды

— Орден Красной Звезды мне дали за раненых. Мне уже 19 тогда стукнуло, это было в Белоруссии, под Идрицей. Я тогда с поля боя сорок бойцов вынесла. Вот у меня где все эти тяжести! — Клавдия Трофимовна протягивает руки. На левой руке у нее три пальца согнуты к ладони, а два пока еще действуют. А правая рука ничего не может удержать, пальцы ослабли. — Все на себе тащили, а мужики ведь такие тяжелые, а я-то 17-летняя девчонка! Через плечо ремень от волокуши, на волокушу положу раненого и тяну его по земле. Бывало, дотащишь его до медсанбата, а он уже посинел. Зря волокла.

Помню своего первого раненого. Это был офицер, у него обе ноги были перебиты. Мне тогда было шестнадцать лет, и меня на фронт не взяли, а распределили в военный госпиталь недалеко от моего дома. Раненых привозили к нам в Красноярский край, на станцию Шира, а мы их доставляли с железнодорожной станции 12 километров до санатория, который переоборудовали под военный госпиталь. Там и сейчас есть курорт и озеро с таким же названием — Шира, почти как Карловы Вары. Там и вода лечебная, и грязи. У нас была такая машина крытая с печкой, которая топилась дровами—чурбачками. Трое суток мы возили тяжелораненых без сна и отдыха. Везу я раненых, машина полная, нагруженная. И я уснула: положила раненому голову на колени и не помню, как и заснула. А только помню, как он меня трясет за плечо: «Девушка, просыпайтесь. Однако, приехали мы!» А я и не заметила, как проспала все эти двенадцать километров.

Приходилось и друзей с поля боя выносить. У нас был парень, веселый, белозубый, шутил все время. Мы дружили. Саша его звали. Однажды он залез на нашу землянку, а это было весной, землянка была крыта бревнами и дерном. Он вылез на эту травку пристреляться к позиции, а его снайпер сразу снял. Все закричали: «Клава! Сашу ранили!» Я вылезла только из землянки, а он на меня завалился. Разрывная пуля вошла ему в правый бок, а вышла слева — все легкие вынесла ему. Пока я доставала перевязочный пакет, вся его кровь на меня вылилась фонтаном. Я ничего не успела сделать, он уже посинел весь. А я вся в крови была — от головы до пят.
Жукова два раза видела

— Он приехал к нам на Идрицу, когда мы в Белоруссии воевали. Мы никак не могли прорвать оборону противника. И посылали на передовую штрафников: одну роту, потому вторую — на прорыв. И наши «Катюши» должны были прикрыть их. А они неправильно расчет, видать, сделали и своих же накрыли. Мы только слышали, какой рев стоял, крики, стоны раненых! Вот тогда я Жукова увидела в первый раз. Он был невысокого роста, коренастый такой. Злой был, вне себя. Велел вызвать командира взвода «Катюш» да и сам его расстрелял. За то, что наших же солдат они накрыли снарядами... А второй раз было уже в конце войны. Меня вызвали дежурить на КПП. Я видела только, что они там в бинокль рассматривали немецкие позиции, что-то между собой обсуждали. Наши командиры. Ну, конечно, с Жуковым ни разу не говорила. Я-то девчонка, простой санинструктор, семь классов образования, а он генерал, командующий фронтом!

Родилась в рубашке

— Мы однажды перед Новым годом взяли немецкий продовольственный склад, который фрицы разместили в сельской церкви. Мы такого сроду не видывали: картонные коробки (а у нас все было в деревянных ящиках упаковано), на них по-немецки написано «С Новым годом!» и номера дивизий, рот и батальонов. Открыли коробки, а там!.. Мед, бекон, шоколад, тушенка, шнапс — водка их... Наши солдаты как добрались до этого шнапса, так и перебрали. Кто пьяный лежит, кто как. А я не пью (за моими фронтовыми ста граммами у нас в роте очередь была — все всегда знали, чья очередь Клавиных сто граммов пить), шнапса мне даром не надо. Я взяла сладкое — две пачки эрзац-меда. Мне потом только сказали, что эрзац — значит ненастоящий. Но мне все равно хотелось сладкого! А сумка моя маленькая, вот я и смогла взять всего-то две пачки. Да и наши солдаты все тоже много не взяли — мы ведь пехота, все на себе тащили. А мимо ехали танкисты. У них-то машина — туда много входит. Вот они-то набрали ящиками всего. И меня зовут: «Давай-ка, сестричка, с нами, мы тебя до переезда подбросим!»

Я согласилась, к ним залезла, еду. А наши мне вслед кричат: «Эй, Клава! Не бросай родную пехоту! Не меняй нас на танкистов! С нами лучше!». Кричали-кричали, уговорили. Стыдно мне стало, что мои родные солдаты-пехотинцы пешком идут, а я еду как царица. Слезла я. А танкисты умчались далеко вперед. И вот подходим мы через час к переезду. И что же видим? В канаву накренился тот танк. Парень, что звал меня, высунулся из люка наполовину и свисает уже мертвый, весь обгоревший. А все, кто был внутри, сгорели. Снаряд в танк попал. «Видишь, Клава, где смерть твоя была? — наши показывают мне. — Не бросай пехоту, живая останешься». Видно, я в рубашке родилась, если на передовой, в пехоте, живая осталась.

Еще был такой случай. Мы вдвоем с подругой ехали в телеге. Мы отступали, а где немцы, точно не знали. И вот к моей подруге подходит ее парень и говорит: «Давай слезай, хоть пройдемся с тобой, а то ноги у тебя затекли, наверное!». Она слезла, и они пошли наверх, на шлях. Мы ехали по Украине, под Полтавой где-то. Ехали по проселочной дороге, а за горой, где шлях, шли немцы нам параллельно. А мы-то не знали, что немцы рядом. Вот эти влюбленные двое и спустились туда, на шлях. И мы слышим — стрельба, крики. Там бой сразу завязался. Я подхватилась бежать к ним! А мой командир вырос как из-под земли: «Куда ты, Клава! Там бой идет! Не смей туда и соваться, убьют сразу!». И я осталась жива.

Иллюстрации: 

Клавдия Тимонина: «В юности я не могла спокойно пройти по Карла Маркса. Встречные мужчины останавливались как вкопанные. Приходилось их обходить!»
Клавдия Тимонина: «В юности я не могла спокойно пройти по Карла Маркса. Встречные мужчины останавливались как вкопанные. Приходилось их обходить!»
Клавдия в военной гимнастерке с братом Эдуардом. Во время краткосрочного отпуска после вручения ордена Красной Звезды. 1944 год
Клавдия в военной гимнастерке с братом Эдуардом. Во время краткосрочного отпуска после вручения ордена Красной Звезды. 1944 год
Театр народной драмы поздравил Клавдию Трофимовну с 90-летием. Теперь открытка, где собраны все ее лучшие фотографии, висит над кроватью
Театр народной драмы поздравил Клавдию Трофимовну с 90-летием. Теперь открытка, где собраны все ее лучшие фотографии, висит над кроватью
«Вот что значит война! Мы не знали слова «не могу», знали только «надо»! Наверное, поэтому я и в 90 лет не сижу дома, а работаю», — говорит Клавдия Тимонина
«Вот что значит война! Мы не знали слова «не могу», знали только «надо»! Наверное, поэтому я и в 90 лет не сижу дома, а работаю», — говорит Клавдия Тимонина
baikalpress_id:  101 275
Загрузка...