Иркутский «дом-корабль» требует срочного капремонта

Тридцать лет назад этот жилой дом был гордостью Иркутска.

На фоне унылой типовой архитектуры он гордо возвышался среди прямолинейной застройки проспекта Карл-Маркс-Штадт, являя собой недоступный символ западного — пусть всего лишь и гэдээровского — образа жизни. Дом получил гордое название «дом-корабль». Спустя какое-то время заселенцы дома, освоив его замысловатое пространство, прозвали его по-простецки — Тузиком. А сегодня, по истечении тридцати лет, «дом-корабль» стоит первым в списке на капитальный ремонт — он сильно поизносился, намного больше, чем окрестные типовые пятиэтажки, рассчитанные на суровую советскую и российскую действительность.

Проект «дома-корабля» разработал архитектор Владимир Павлов, ленинградец, приехавший в начале 60-х обновлять архитектурную среду Иркутска. В Сибири разворачивались огромные стройки. Своих архитекторов в Иркутске не готовили, но к нам охотно ехали молодые москвичи и питерцы — дерзать.

За двадцать лет в Иркутске Павлов много надерзал — одни превозносят его за это, другие ругают. Но безусловно, что «дом с банками» (он же «курятник», он же «нефтебаза») на улице Байкальской, снесенный ныне «дом на ногах», «дом-корабль», железнодорожный дом на набережной, Дворец профсоюзов изменили городскую среду. Павлов не был рядовым архитектором, не был он также и архитектором-чиновником, хоть и возглавлял в восьмидесятых годах Иркутскгражданпроект. На всемирной архитектурной выставке в 1988 году его включили в список пятидесяти выдающихся архитекторов мира. Объектом, за который Владимиру Павлову была оказана такая честь, стал тот самый «дом-корабль».

Миф о том, что «дом-корабль» — адаптированный проект из дружественной ГДР, не имеет под собой оснований.

В то время, когда массово застраивались иркутские микрорайоны — Юбилейный, Ново-Ленино, Первомайский, Университетский, проект «дома-корабля» был разработан Павловым специально для микрорайона Солнечного, где сооружался большой комплекс, посвященный советско-германской дружбе. Проспект, на котором архитектурные образцы этой дружбы должны были разместиться, назвали Карл-Маркс-Штадт, в честь города-побратима.

— Горожане, конечно, сократили название — до аббревиатуры КМШ, которая быстро превратилась в «Камыши», — рассказывает Арнольд Харитонов, представитель старшего поколения иркутской журналистики, один из первых заселенцев «дома-корабля».

А что же до ГДР, где, по слухам, есть дом-близнец, так это домыслы. Ныне покойный архитектор Владимир Бух, бывший во времена строительства «дома-корабля» главным архитектором Иркутска, утверждал, что «дом-корабль» единственный в своем роде, что для города-побратима Карл-Маркс-Штадта, в честь которого был назван проспект, Павлов и его группа сделали совсем другие проекты, которые частично были воплощены в жизнь.

Идея «дома-корабля» была, конечно же, фантастической: несколько корпусов разной этажности и вместимости, в корпусах — рекреационные зоны для общего времяпрепровождения, клуб, спортзал, ресторан и прочие прелести хорошо организованного быта. Для советского глаза внутренности дома были не то что непривычны — непонятны. Тем более что скоро стало очевидным — довести проект до ума не удастся, стройку перестали финансировать. В 1986 году Павлов покинул Иркутск. «Дом-корабль» остался существовать с двумя «палубами»-корпусами вместо трех.

«Камыши» были тогда престижным районом, а «дом-корабль» — престижным домом.

— Я и не думал попасть туда на жительство. Не присматривался к этому дому, пока он строился. Жили мы тогда в тесной двухкомнатной квартирке на улице Поленова, вчетвером. Работал я на Иркутском телевидении главным редактором фильмопроизводства. Переманивали меня на должность главреда в Восточно-Сибирскую студию кинохроники и пообещали четырехкомнатную квартиру от предприятия. Коллеги уговаривали меня остаться, а я возьми да и скажи: «Если бы мне квартиру большую дали, я бы остался». Начальство прознало, и сразу дали мне квартиру в новом доме. Сама по себе квартира, по меркам этого отдельно взятого дома, считалась, правда, не слишком престижной, — рассказывает Арнольд Харитонов.

Есть в этом доме квартиры на любой размер семьи, есть двух­уровневые, есть квартиры с маленьким садиком — их практично переделывают под гаражи. Привычному к типовой застройке горожанину при посещении корабля трудно сообразить, как устроен этот дом, найти нужный этаж в принципе невозможно — поскольку непонятно, сколько вообще этажей.

— Я никогда не могу ответить на вопрос, на каком этаже я живу. Даже если смотреть снаружи, то с одной стороны дома их одно количество, с другой — другое.

А уж внутри сориентироваться еще труднее. Ты вроде поднимаешься на лифте на второй этаж, идешь по длинному широкому пустому коридору — по неудавшейся рекреационной зоне. В ряду одинаковых дверей находишь дверь, за которой лестница ведет вверх и вниз. Тебе — вниз. Спускаешься и думаешь: то ли ты идешь обратно на первый, то ли остаешься на втором…

Поскольку дом был престижным, то квартиры в нем давались людям с репутацией, заслуженным интеллигентам — журналистам, профессуре, творческой интеллигенции, сюда же селили служащих из органов. И здесь же давали квартиры рабочим релейного завода. Сосуществование культур, вероятно, и породило то чудовище, в которое дом превратился в девяностые.

— Жила с нами по соседству такая семья. Сначала их папа пытался прессовать меня, потом регулярно стал сшибать денег на бутылку. Умер он от пьянства. Тогда стал пить его сын. Иногда открываешь дверь — а он спит на площадке. Еще была такая семья: мать с кучей детей, вселившиеся в дом самовольно, самозахватом. Никто их выселить так и не смог, так они и остались жить. Очень многие пили, умирали, попадали в заключение.

Интересно, что одновременно в доме проживали сотрудники органов безопасности. Им давали квартиры «с двориками», мирок их был замкнут, они пользовались отдельными входами и никогда не бывали в общих коридорах, где происходила смычка интеллигенции с пролетариатом.

Позже дом пробрел еще одну кличку, менее романтическую, но близкую к житейским реалиям, — Тузик, за сходство лицевого торца, глядящего на микрорайон Байкальский, с мордой беспородной собачонки.

К девяностым катакомбы «дома-корабля», его огромные коридоры, которые так и не превратились в рекреации, стали зоной опасности. Коридоры облюбовали бомжи, рассудившие, что нечего месту пропадать, и селились таборами.

Подростки независимо от происхождения стали пить, курить, колоться, не выходя из дома — в «корабле» невероятно много укромных уголков. Скоро уголки не понадобились — стали пить и колоться в открытую. Кого-то здесь даже убили. А продавцы соседнего рынка бегали сюда справлять нужду. Так что скоро «корабль» превратился еще и в общественный туалет. В довершение всего расплодились крысы, которые ночами разгуливали по коридорам и квартирам.

— Сколько из-за этого дома было судеб поломано! Сколько молодых людей поумирало!

Сама планировка дома способствовала тому, чтобы здесь создалась нездоровая, криминально опасная обстановка. Под его крышей находилось место всякому сброду.

Дети, выросшие до семилетнего возраста, выпархивали в эти коридоры, набирались дурного и, повзрослевшие, уходили «на золотой» — умирали от передоза или садились в тюрьму.

Очевидно, что архитектор Павлов идеализировал советского человека, предлагая ему столь необычные условия для проживания.

— Жили мы как будто на воровской малине. Был страшный дискомфорт. Люди продавали квартиры и выезжали. И я не знаю, почему мы не выехали. Наверное, все некогда было.

Милиция никак не реагировала на жалобы жителей. Хотя на первом этаже «корабля» находился опорный пункт милиции.

— Когда на нашем этаже поселился милицейский полковник, к нам стали приходить патрули, состоявшие из солдат-срочников, таких же пацанов, которые у нас здесь пили и кололись. Солдатики присаживались к компаниям, пели песни, выпивали. У них забирали дубинки. Такой дубинкой — резина оставляла следы на стенах — была сделана надпись: «Наступи менту на горло и дави его, козла», которая долго красовалась на всеобщем обозрении.

Арнольд Харитонов, а вместе с ним и другие жители дома, благодарен инициативной группе, состоявшей в основном из женщин пожилого возраста, которые умудрились навести в этой малине порядок. Те проблемы, которые десятилетиями не могли решить, они решили. Появилась охрана, появились замки на дверях. Приобрела приличный вид придомовая территория. С помощью депутата были заменены огромные оконные стекла в коридорах, одна из изюминок павловского проекта, — в окна наркоманы и пьяницы выходили, многие были побиты. Сегодня в общем-то не принято ругать знаменитого и ныне уже покойного архитектора. Но время показало, что «дом-корабль» не слишком подходит для наших социальных и природных условий.

Далее «дому-кораблю» предстоит следующая стадия обновления: он стоит первым в очереди на капитальный ремонт в областном центре. У «дома-корабля» сильно пострадали от времени инженерные коммуникации и крыша, которая была спроектирована плоской.

— Плоские крыши в Сибири только идиоты делают. Крыша — это дефект проекта. Сколько раз ее латали! — резюмирует житель «корабля».

Комиссия, обследовавшая дом, пришла к выводу, что за один раз весь объем работ не выполнить. Коммунальное оздоровление «Тузика» растянется на несколько лет.

Иллюстрации: 

Дом с торца похож на морду собаки-дворняжки, за что к нему и приклеилась собачья кличка
Дом с торца похож на морду собаки-дворняжки, за что к нему и приклеилась собачья кличка
К девяностым катакомбы «дома-корабля», его огромные коридоры, которые так и не превратились в рекреации, стали зоной опасности
К девяностым катакомбы «дома-корабля», его огромные коридоры, которые так и не превратились в рекреации, стали зоной опасности
Журналист Арнольд Харитонов проживает в «Тузике» с момента его заселения
Журналист Арнольд Харитонов проживает в «Тузике» с момента его заселения
baikalpress_id:  104 705