Платье в горошек

Пока проводила гостей, пока наслушалась этого — какая ты, Аня, и такая, и растакая. Основной упор — хозяйка. И главный комплимент — объелись, дышать нечем. У нее одно желание — спать бы завалиться.

Прямо вот в чем была — в этом платье в горошек, нарядном, берегла его для
этого как раз случая — чтоб нормально выглядеть на Витином юбилее. Мужу — сорок
пять. Про собственный юбилей думать не хочется. Сделает вид, что забыла. Чем тут
гордиться — баба ягодка опять? Очень успокаивает. И что баба, и что ягода.
Юбиляр молодец, гости за порог, он — все, устал, сил нет. И — баиньки. И дочка —
слово в слово — устала, сил нет, и тоже на бочок. И Аня крутилась до трех ночи.
Пока скатерти, салфетки, полотенца — в стиральную машинку.

Пока посуду собрать, остатки еды разложить в баночки, все по кастрюлькам
расставить в холодильнике, самой запомнить, где что лежит. Что сначала съесть,
что потом, буженину, например, домашнюю, можно еще спокойно дня три-четыре в
холодильнике продержать, а куриный рулет лучше сразу в морозилку отправить, на
всяких случай, потом достать, а он как новенький. А посуда? Эти бокалы, рюмки,
салатники. Хрусталь надо в первую очередь помыть, пока все сохнет на льняном
полотенце, можно и остальной посудой заняться. Кофе пришлось выпить две чашки,
чтоб хоть как-то взбодриться. Сил не было даже подумать над тем, как же все-таки
прошел этот праздник. Для хозяйки такие приемы — одна морока. Выпученные глаза,
озабоченность, никакого веселья на самом деле. Только усталость. Приготовить —
полдела, хотя это получается самое ответственное. Еще ведь и по магазинам
носиться. Ни мужу, ни дочке ничего поручить нельзя, скажешь одно купить,
получишь втридорога совсем другое. Всегда лучше самой. Хочешь сделать хорошо —
сделай сам. Затверженное с детства правило. А Вите — хорошо. Он нарядный,
улыбчивый, на таких праздниках — сам как гость. Сидит себе перед теликом.
Просьба одна — чтоб под ногами не мешался. А дочка вообще вместе с гостями
пришла.

Но, кстати, так даже лучше. Потому что помощи — ноль, только ходят и куски
хватают. Прямо с накрытого стола, просишь, чтоб хоть собаку придержали, потому
что собака тоже куски хватает. Но это она у хозяина научилась — цап один шмат
колбасы, цап второй. Посмотришь, полтарелки мясного ассорти и нетути. Начнешь
возмущаться, тогда уже дочка: «Мама, улыбочку, вас снимают скрытой камерой». И
смеется вместе с отцом. А Бонька тоже подхватывает — у нее лай любого оттенка
для любого случая, и смеяться за компанию — всегда пожалуйста.

А ей горбатиться, и комплимент всегда один — какая ты, Аня, хозяйка! А кто
вам мешает? А? Уважаемая Вера Александровна? Хотите, я рядом посижу и все
покажу? Как правильно и рыбу посолить, а уж рулет этот куриный как заворачивать
в марлечку — тоже покажу. Вы только позовите. Вы сделаете, а мы придем, станем
есть и нахваливать деликатесы. Или начнем вставлять критические замечания —
насчет того, что в маринад нужно было бы побольше лучку. А в курицу укроп зря
покрошила. Укроп весь аромат убивает. Да, да, то-то вы за третьей, четвертой
порцией тянетесь, несмотря на все разговоры о фигуре. Да, у вас фигура, а у нас,
извините, туловище.

Аня посмотрела потом на себя в зеркало. Да... Платьице в горошек — самое то
при ее размере. И прическа — как раз для такого платьица в обтяг — желтенькие
кудряшки в разные стороны, и тушь поплыла, ведь говорила дочка: «Выбрось ты,
мама, свою рублевую косметику. Возьми у меня. Будешь весь вечер как человек». А
она тогда только отмахнулась — Машина косметика таких денег стоит, Анне и в
голову не придет хоть что-то оттуда взять. Хотя дочка никогда в этом смысле
жадиной не была. Пожалуйста, бери, пользуйся. Но это представить: крошечный
тюбик помады — полторы тысячи. С ума все посходили. Вот раньше была отличная
польская косметика, не говоря уже о французской пудре. Цыганки тогда пудрой
торговали на Урицкого — чтобы хоть раз подсунули дрянь. Это потом научились. А
тогда — если говорили «Ланком», то «Ланком» и есть, если духи, то «Мисс Диор»
или «Диориссимо». И тушь, кстати, на барахолке в Космическом переулке «Луи
Филипп» — такого качества, что весь день проходишь, а вид — словно только что
накрасилась. И у поляков тогда и косметика, и кремы, и духи. «Пани Валевска».
Плакать хочется. «Быть может».

Все воскресное утро Аня проспала. Проснулась уже в первом часу, вскочила как
ошпаренная. На кухне муж Витя с дочкой Машей жарили пельмени! Магазинные!
Возмущению Ани не было предела. Пришлось открывать холодильник и показывать —
вот маринад, вот салат, вот холодец, в конце концов. А дочка с мужем непонимающе
уставились: «Мам, да причем здесь твой холодец? Мы с папой не хотим холодца, и
маринада не хотим, и уж тем более вчерашнего салата. Мы хотим жареных
пельменей!»

У Ани задрожали губы. И чтобы не устроить скандал, она ушла в ванную и
сидела там, и дулась на весь свет. Потом много было еще уборки, и пылесосила, и
пыль вытирала, и пол пришлось мыть и в кухне, и в прихожей. Потом гладила весь
вечер, устала, сил не было даже чтоб перед телевизором посидеть, как все белые
люди. Вот как муж с дочкой. Сидят, как ни в чем не бывало, чай пьют. И плевать
им, что мать горбатится на всю семью, никто даже спасибо не сказал за вчерашнее.
Хотя нет, свекровь позвонила, поблагодарила. За прием, за ласку. Это у нее
всегда так: «Спасибо, Анечка, за прием, за ласку», все как всегда. И вечное это:
«Нужно у тебя брать уроки домоводства. Какая ты образцовая хозяйка». Но и без
шпильки не обошлось — про платьице вспомнила, выходное Анино платье в горошек.
Чудесный совет: «Ты бы его Маше отдала, говорят, в моду опять входят такие
винтажные вещи. Представляешь, как на худенькой Маше будет смотреться это платье
с оборками». Да, худеньким хоть что надень, все будет смотреться. А нам,
толстеньким — лучшая одежда — фартук и резиновые перчатки. Хотя для таких, как
Аня, и перчатки — уже лишняя роскошь. Можно и без перчаток обойтись. Подумаешь,
руки потом красные и в цыпках. А крем на что? Вот хотя бы этот? Какой крем? Да
вот же детский, самое то. Дешевенький и хороший. Двадцать рублей ведро.

Анин юбилей для ее семьи прошел незаметно. О том, что у жены день рождения,
Витя вспомнил только на следующий день, дочка тоже. «Ой, мама, что же ты не
сказала?» Свекровь вообще проигнорировала. На работе ограничились тортиком в
обеденный перерыв. Аня не стала уточнять, что сорок пять. Чем тут гордиться? А
букет цветов, который ей вручили сослуживцы, она там же, в кабинете, и оставила.
От скромности? Может быть. Представила, как заявится она с цветами домой, как
муж будет вынужден начать суетиться. Дочка тоже. А самой заводить еще один
праздничек — тут уж увольте. Опять гостей, родственников звать, опять неделю по
магазинам бегать, опять у плиты стоять три дня. Пироги, пирожки и торты. Чтоб
опять свекровь похвалила твои кулинарные таланты и присоветовала что-то
новенькое купить из одежды, какой-то костюмчик, что ли.

А потом из отпуска вернулась подруга Таня, сказала, что у нее есть такой
сюрприз, такой сюрприз, что закачаешься. Про Танины обещания сюрпризов пришлось
забыть, потому что вечером вызвала слесаря. Потекла труба, от мужа в такой
ситуации никакого толку. В лучшем случае посоветует подставить таз. Он и
посоветовал: «Подставь таз», на что Аня огрызнулась: «А сидеть с этим тазом всю
ночь кто будет? Твоя мама?» «А причем здесь моя мама», — обиделся муж и ушел к
вечному телевизору. Слесарь чем-то помазал трубу, чем-то из тюбика, замотал
какой-то тряпочкой, взял денег и отчалил, посоветовав не расслабляться и
подумать о замене трубы. Старое все нужно менять на новое. «Слышал?» — хмуро
поинтересовалась Аня у погруженного в просмотр новостей мужа. Муж сделал вид,
что он оглох.

Следующим днем была суббота, а по субботам любящий сын Витя ходил навещать
свою маму. Они там ели что-то легкое, пили кофе, ели покупные пирожные и
говорили о поэзии Серебряного века. От мамы муж Витя приходил печальный и
расслабленный. У него то и дело наворачивалась слеза от восхищения талантами
мамы. Какая мама все-таки... Имелось в виду — что тонкая и возвышенная. Не
тратит времени на готовку, не заморачивается с выпечкой, зато у нее всегда есть
какая-то интересная для него книжка, какая-то забавная новость, рассказ,
воспоминание, фотография. Витя показывал Ане и книжки, и фотографии,
пересказывал новости. И Аня в этот момент чувствовала себя прислугой, случайно
попавшей в барские покои. Примиряло ее с действительностью только одно — сейчас
Витя погрустит, погрустит и спросит застенчиво: «А что у нас на ужин? А то у
мамы, сама понимаешь...» Другая женщина на месте Ани чувствовала бы в это время
триумф, торжественность минуты — вот, мол, как оно, с неба на землю! Но Аню
охватывала такая тоска, такая тоска, что не передать словами. Она ставила
тарелки, подавала приборы и уходила к своим вечным, нескончаемым и скучным делам
— стирке, глажке, штопке, хотелось плакать и вздыхать о чем-то утраченном.
Безвозвратно утраченном. Аня достала свое единственное выходное платье в
горошек, решила примерить, посмотреть, может, и правда отдать его Машке, пусть
поиграет в ретро.

Звонок в дверь был настойчивым и не наглым, а, скорее, веселым. «Это же
Татьяна! — всполошилась Аня. — Надо же, из головы вылетело, что она должна была
прийти». На пороге стояла Татьяна с каким-то таким — и высоким, и красивым, и...
и... «Игорешка!» — взвизгнула Аня и повисла на шее бывшего одноклассника. Потом
они сидели на кухне, ели какие-то шпроты из банки, какое-то лечо из банки, пили
шампанское из чайных кружек. Потом коньяк из кофейных чашек. Аня все порывалась
принести рюмки и фужеры. Но друзья ее удерживала, боясь отпустить хоть на
секунду.

Застать жену в компании роскошного мена и роскошной подруги Таньки, изрядно
пьяненькую, посреди разоренного стола — такое мужу Вите пришлось пережить
впервые. «А это, Витюша, знакомься, Анькин поклонник, Игореня. Прямо из Парижа,
прямиком в Токио. Вот, Игореня, посмотри, на кого тебя наша Анька поменяла».
Гость пожал руку Вите. «Примите мои поздравления!» Витя смотрел на жену и не
узнавал ее. И не в том дело, что от хорошего шампанского любая женщина только
хорошеет, дело вообще было не в выпивке. Аня была такая... такая... Настоящая,
что ли. Точнее, она всегда была такой. Только у Вити не было времени как-то
вглядываться в ее лицо. Следить за выражением ее глаз, ловить улыбку. А сейчас
он чувствовал одно — поток света, от такой улыбки и теплеет на душе. Витя вышел
из оцепенения и засуетился — а сейчас вам чаю, а сейчас вам кофе. Я сейчас
вам... На него никто не обратил внимания. Красавец Игореня, проездом из Парижа,
прямиком в Токио, смотрел на Аню такими глазами, что при виде него в голову
могли прийти только стихи, цитаты из фильмов, главы из романов. А при взгляде на
Аню вспоминались только произведения живописи и зодчества. И авторы чтоб —
сплошь художники эпохи Возрождения. А если двадцатый век, то чтоб скульптуры и в
названии чтоб — «Весна». «Вечная весна». Витя чувствовал себя так, словно ему,
первокласснику, показали, что кроме его упражнения «два яблока плюс два яблока»
есть и астрономия и астрофизика.

А они сидели втроем — Аня, ее подруга Татьяна и этот роскошный мен проездом
из Парижа в Токио. И говорили о чем-то неизвестном для Вити. А потом они долго
прощались. И ушли. А потом Аня скользнула взглядом по столу, уставленному
банками — зеленый горошек, шпроты и лечо, и ушла в комнату, и закрыла тихо-тихо
за собой дверь. Витя убрал со стола, впервые в жизни помыл посуду, заглянул в
комнату. Аня спала, и на ее лице засыпала улыбка. И она была похожа на всех юных
и на всех прекрасных, кого кто-то когда-то очень любил. На следующий день,
впервые в жизни, Витя купил жене цветы. Простенький букетик из мелких розочек,
но других в магазине не было.

Метки:
baikalpress_id:  47 782