За прекрасных дам

Самый главный вопрос, который уже давно Люду занимал, — откуда они берут силы? Кто они? Они — все. Тогда получается, все, все, кто Люду в ее жизни окружает. Даже не задумывается никто, что они — вокруг Люды. Звучит очень самонадеянно.

Люда даже смущенно краснела, что берется так оценивать. На саму Люду даже
мать махнула рукой, но воспитывала. Конечно, уже по привычке, вот это
проговаривая бесконечно, самое бесполезное из всех родительских нотаций —
посмотри вокруг! Даже вот так — посмотри вокруг, как девушки одеваются. Ну и
что? Ну, смотрит она. Видит все. Подмечает. И постоянно удивляется — откуда
силы? Вот у этих, непонятно кто они — студентки, школьницы, продавщицы,
аспирантки?

Сейчас и возраст вообще не просчитаешь, сколько ей — пятнадцать или двадцать
восемь. Отважные. На шпильках по гололеду, в тонюсеньких колготках, красные от
мороза коленки просвечивают, носы под пудрой тоже красные. Тушь на ресницах от
мороза слиплась. А все равно — отважные. Бегут. Что утром, что вечером — словно
на свидание, словно их ждут где-то, заждались. Хорошенькие. Это что внешности
касается, когда даже совсем юные девочки так внимательны к себе, так подробно
рисуют себе лица, обувают ножки, одевают ручки. А другие силы? Вон у той мамаши,
ее Люда чаще всего встречает, откуда силы? Когда мама с девочкой из детского
садика идут, а дочка с постоянными, постоянными вопросами. А у этой мамаши все
не так, как у людей. Нет крика — отстань, домой придем, поговорим. Такое
привычное, на каждом шагу, никого не удивляет, когда мама ребенку, как злой
хозяин собаке — к ноге, фу, место. А у этой — на все улыбка, ответ через паузу.
Значит, думает над тем, о чем ее спросили. И главное, не тащит она свою девочку
за шиворот, хотя наверняка забот полно.

А у Люды? Где ее, Людины, заботы? Ну, если отбросить все это главное,
ежедневное? Когда так живешь, что главное, самое важное — что-то успеть. Чтобы
что? Постирать чтобы успеть, приготовить поесть? Или приготовить еду сначала,
потом стирку завести как раз до начала сериала? Все-таки пора как-то вырываться
из рутины, для начала — влезть в долги и купить, наконец, машинку-автомат. Куча
времени освободится. А куда его потом, это время, девать? Ни собаки, ни кошки.
Мать говорит: «Куда тебе собаку, с собакой бегать надо по утрам и вечерам. А ты
на работу, с работы и телевизор». Мать раздражается сразу, когда приходит
навестить Люду, раньше это чаще было, раз в неделю, потом матери надоело,
говорит: «Сил у меня уже на тебя нет». А Люда так невежливо — и зачем тогда
приходить? Зачем? Ну, пришла, ну, села, и пожалуйста, сразу начинается.

Люда спрашивает: «Чай будешь?» Мать сразу из себя выходит: «Тебя где
воспитывали? Про чай люди не спрашивают! Подают и все! Даже если к чаю ничего
нет. Сахар есть? Варенье? Сушек купи, хоть каких пряников мятных, если самой
лень стряпней заниматься». Люда искренне удивляется — зачем заниматься стряпней?
Чтобы извести кучу продуктов и налепить несъедобных пряников? Когда вот они, в
любом магазине, в любом количестве. На выбор. Мать начинает длинную лекцию о
том, что сделанное, в данном случае слепленное своими руками несет свою
неповторимую энергетику. Люда в такие россказни не верит, не верит, что
сгоревший сверху и непропеченный внутри пряник имеет что-то, кроме горелого
вкуса и запаха. Мать хлопает дверью, уходит, оставляя после себя аккуратную
кучку конфетных оберток. Конфеты к чаю у Люды всегда есть.

В прошлом году мать заставила ее поехать с ней в магазин, и они купили Люде
там дубленку. Дубленка была маловата, поэтому и продавалась с большой уценкой.
Это обстоятельство чрезвычайно обрадовало Людину мать. «Вот и отлично, тебе
давно пора похудеть, и новая вещь на размер меньше заставит тебя сесть на
диету». Людина мать всегда так делала. Покупала себе что-то «к лету» и начинала
под это что-то сбрасывать килограммы. У нее работало. А Люду такой экстрим не
устраивал совершенно. Новехонькая дубленка висела в шкафу, но желания худеть не
появлялось.

 Люда натягивала свой старый пуховичок и чувствовала себя вполне
защищенной от холода. А на выход, то есть когда они с матерью выбирались в
гости, чаще всего к старым подругам матери, имелась большая цигейковая доха.
Вещь, в принципе, не снашиваемая. Длинная и тяжелая. На ватине. Мать все
обещала, что обязательно займется этой шубой, отдаст в мастерскую, там снимут
ватин и поставят что-то полегче, что-то же ставят сейчас под мех, легкое? Но все
руки не доходили. И когда раздавался звонок матери с напоминанием, что в субботу
их ждет тетя Лариса, Люда сразу морщилась, представляя, как она в тяжелой шубе,
общественным транспортом. С двумя пересадками, а несгибаемые полы шубы стелются
по грязным ступенькам трамвая, когда Люда вскарабкивается в вагон, двумя руками
уцепившись за поручень, а мать презрительно морщится.

В гостях мать тотчас же уходила на кухню «помочь хозяйке», но на самом деле
сидела там и бесконечно жаловалась тете Ларисе (или тете Тане, или тете Тамаре),
что Людка совсем уже на себя махнула рукой. А тетя Лариса (или тетя Таня, или
тетя Тамара) искренне, от всей души убеждала: что ты, что ты, Аня! Посмотри,
какая у тебя девочка хорошая! И в школе училась хорошо (вранье, сплошные трояки
— морщилась правдивая Люда), и в институте (тоже вранье, сплошные «уд.»), и так
далее — про несуществующие, как казалось самой Люде, ее достоинства. Весь этот
словесный мусор, слова эти, пусть и банальные, успокаивали маму Аню, настроение
у нее поднималось.

Тем более что Люда в своей почти новой, потому что надевалась редко, от
случая к случаю, васильковой трикотажной кофте выглядела почти прилично. Надо
будет ей те сережки, с жемчугом, отдать, очень будет неплохо — в который раз
обещала себе Анна Михайловна. Правда, потом, когда приходил день Людиного
рождения, Анна Михайловна, достав сережки из синей бархатной коробки,
представляла, как рассеянная Люда обязательно забудет как следует закрепить
застежку, сережка, разумеется, выпадет, Люда не заметит, все, считай, пропало. А
что делать со второй? Отдавать на переделку? Переплавлять на кулончик? Так она и
цепочку потеряет с кулончиком. Больше мороки. Да и не станет Люда носить золото.
Вон, носит копеечную бижутерию, и все равно ей, что у нее в ушах или на пальцах.
Тем более что никакого маникюра.

Дорогие украшения много требуют, вот ухоженной внешности — обязательно. Иначе
все убого смотрится. Как ворованное. Вот так с сережками. Сережки носишь — так
ушки открывай. А Люда затянет хвост резинкой или закрепит кое-как шпильками,
волосы в разные стороны лохмами торчат. Хотя сделать сейчас приличную стрижку —
это совсем не дорого. «Да ну, мама, неохота», — отмахивалась Люда, когда мать
звонила и строгим голосом приказывала идти в парикмахерскую. Дальше
непереводимая игра слов, потому что монолог. И очередной вопрос Люды — откуда
силы? Вот правда, откуда у занятой сверх меры Анны Михайловны силы, чтобы
воспитывать тридцатидвухлетнюю дочь? «Тебе не понять, — обижалась Анна
Михайловна, — от тебя все бегут, от тебя даже кот сбежал». Это, кстати, правда —
про кота.

В позапрошлом году лютыми зимними сумерками Люда подобрала кота, полуживого
от голода и драк. Кормила, выхаживала, вызывала ветеринаров на дом, боялась еще
и простудить кота. А котяра пришел в себя, очухался, устроился на новом месте
хорошо и вольготно, орал по ночам резким гортанным криком. Ел все подряд — это
сначала, а потом начал выбирать, покрикивая на Люду — где мясо, где рыба. Кот,
которого простодушная Люда пыталась звать Зайка, на ее угодливые просьбы «скажи
мяу» и ухом не вел, только бил узким длинным и облезлым хвостом. Он передрал ей
обивку на диване. Переметил все углы, изнахратил коврик в прихожей, а когда
весной подтаял снег и засветило солнце, просто хамски сбежал, не сказав спасибо,
оставив Люду размышлять в недоумении — чего ему не понравилось? Люда еще бегала
по дворам и кричала там — Зая, Зая.

Потом соседка рассказала, что Людин Зая — никакой не Зая, а кот Гриша, личный
кот слесаря Васильича из пятого дома. Васильич по пьянке в больницу загремел с
переломом ноги, а кота добрая Васильичева сожительница выбросила на улицу. А
когда Васильича выписали, тут и кот нашелся. Зато пришла очередь Васильичевой
сожительницы идти с вещами на выход. Как ты, так и с тобой — все верно, только
люди почему-то постоянно живут так, что с ними все будет по-другому. Васильич
пришел потом к Люде, все у нее починил и сказал, что она теперь за ним как за
каменной стеной. Как будто Васильич теперь для Люды, как Тимур и его команда.

Вот так бы и шло все, если бы опять не зима и если бы к Люде ровненько под
ноги не кинулся мужик с просьбой «женщина, одолжите денег». Отзывчивая Люда
доверчиво достала кошелек и спросила — сколько? Глаза мужика алчно разгорелись,
но он взял себя в руки, смог-таки задавить в себе экспроприатора и ограничился
«какими-то пустяками». То есть сам сказал — так пустяки, друзья пришли, угостить
нечем. И строго спросил у Люды, куда долг принести. Люда неопределенно махнула
рукой в сторону своего дома, а мужик галантно довел ее до подъезда и убежал
по-быстрому в магазин. А то всякое бывает — и карета превращается в тыкву. Все в
курсе.

Ну а дальше надо дать слово этому Ленчику. Потому что, когда Ленчик пришел к
гостям, нагруженный пакетами, и там все было — и выпить, и закусить, вплоть до
торта «Полоска «Королевская» малым детям, друзья, разумеется, спросили гонца —
откуда добро? И Ленчик рассказал совершенно неправдоподобную историю про «тетку,
я ей так просто сказанул, от балды, потому что у меня и было-то только на
четвертинку», и друзья подняли вечный тост за прекрасных дам. А случайно
оказавшийся в этой компании Владимир Иванович так растрогался, что даже
заплакал. Потому что непьющий, а у непьющих всегда так — с непривычки когда и в
душевной компании. Владимира Ивановича привела к Ленчику никакая не нужда в
некотором расслаблении и тем более не желание побухать за чужой счет, а именно
что тоска и одиночество.

Такое частенько накатывает даже на самых сдержанных и привычных ко всему на
свете мужчин в вечер пятницы, когда после работы все куда-то бегут. Вот все и
побежали, из вежливости пригласив Владимира Ивановича: «Может, и вы с нами?» А
Владимир Иванович вдруг послушно поплелся. И они там сели все в тесной кухоньке
и что-то выпили, а потом Ленчик, как радушный хозяин, побежал за второй, и тут
такая история. Совершенно неправдоподобная. И когда уже пошли все на выход,
когда гостеприимный Ленчик уже крикнул жене: «Я провожу» — и вся компания еще
дружно обсуждала случившуюся вечером прекрасную, такую по-настоящему новогоднюю
историю, Ленчик вдруг развернул всю честную компанию. И пошли они торжественно
не к остановке, а огородами, дворами, и привел их Ленчик к дому. Дивитесь,
господа, вот здесь и живет...

Правда, имени не спросил... тетка эта... А друзья его еще поправили —
женщина! И они еще постояли там у подъезда в тишине и благоговении, посылая
восторженные благодарственные дифирамбы незнакомой женщине, которая устроила им
всем такой чудесный праздник дружбы и взаимопонимания, показав пример
отзывчивости и милосердия. Мысленно. А то чего орать, будить людей, поздно же.
Ну а потом пошли эти дни, когда все с ума будто сходят — по магазинам носятся,
что-то тащат, несут, покупают. Словно спали и проснулись, и стараются быть
добрыми, и хотят быть добрыми, и несут все домой, всю чепуху. А их женщины такие
лица делают недовольные — и говорят, что, вместо того чтобы деньги тратить на
ерунду... Лучше бы... Что лучше? Скажи! Ну, пошел бы да ковер лучше выбил бы на
улице... Есть же мужчины, которые ковры вытряхивают на улице. И тогда эти
сильные люди, эти мужчины, идут сквозь пургу и метель, скатывают ковры и паласы,
дорожки и циновки, скатывают их в рулоны и несут на турники, и там выбивают,
стесняясь и гордясь собой под взглядами соседей.

А Владимиру Ивановичу некому было покупать ерундовые тортики и петарды,
и красивые игрушки елочные в красивых коробках. Ему даже елочку ставить было не
для кого. Не себе же. Что, пришел домой одинокий сорокалетний мужик и, здрасьте,
заведет хоровод? В лесу она росла...

Но Владимир Иванович все равно пошел в магазин и как взялся там все покупать
— и елочные игрушки, и торт, и саму елочку купил — тут же у магазина стояла
машина с елками на выбор. Владимир Иванович и выбрал, а потом пошел и пошел
себе, и главное, так уверенно, словно сто лет ходил и знает куда идти. Он зашел
в подъезд, а потом и на третий этаж, а шел уверенно. А потом ноги чуть-чуть
задрожали, когда он на звонок нажал, руки задрожали, поэтому он кнопку звонка
держал дольше обычного. Люда открыла дверь, и Владимир Иванович сразу
успокоился, потому что понял — это она. Только такая и может устроить праздник
незнакомым людям. Владимир Иванович смело зашел в квартиру и спокойно все
рассказал, и про то, какая она редкая женщина. И вот это вам — эти подарки. От
всей души. И здесь самое поразительное, Люда сразу поверила — в искренность его
слов и его поступков. Он говорит ей: «Пойдемте погуляем», Люда говорит:
«Пойдем». И она, главное, руку протянула к шкафу, чтоб одеться, и оделась в свою
новую, давно купленную дубленку, которая, оказывается, ей впору. Такая легкая.

И Люда — такая легкая в своей шубке-дубленке. А у Владимира Ивановича прямо
голова закружилась от Людиной красоты. И он ей сразу сказал, то есть признался,
поделился, что мечта его жизни — встретить такую, как Люда. А чуть позже добавил
— насчет руки и сердца. А Люда согласилась. У нее теперь совсем нет вопросов —
откуда силы? Сами собой. Когда ждешь, когда любишь, тогда и веришь. Или
наоборот.

На следующий день приехала мать и подарила Люде сережки с жемчугом. Очень
красиво.

Метки:
baikalpress_id:  47 760