Рукой подать

Вот ведь хорошо знала, что некоторым людям некоторые вопросы лучше не задавать, потому что получишь простой и правдивый ответ. А все равно спрашивает. «Ты почему не звонишь?» А он смотрит спокойно, даже не нагло — именно что спокойно тире равнодушно.

 «А не хотел». То есть она как бы предложила своим, якобы легким таким,
незначащим вопросом начать разговор — ни о чем. Вот и разошлись бы потом
довольные, она, во всяком случае, не чувствовала бы себя такой униженной, как
сейчас. Ей бы его пары слов хватило надолго, на пару, может, даже недель, а то и
месяц, чтобы потом перебирать в памяти все, что удалось бы запомнить при такой
кратковременности встречи. Во что хотя бы одет? Что сказал? Как сказал? Какое
выражение лица было при этом? Что, может быть, подумал? И так далее.

Скромная пища для чувств — на короткое время. Чтобы потом опять искать
случайных встреч, якобы, якобы случайных, а на самом деле все шито-перешито
белыми нитками. Ах, ах, он женат. А что, ему жена мешала эти полгода, что они
были вместе, или как назвать то время, когда он звонил, искал ее? Ничего не
мешало. Ни его жена, ни ее, кстати, муж. Он про Викиного мужа — только вскользь,
и про свою жену — вскользь. Это вначале все находилось — время, силы,
возможности. Встречались на каких-то даже остановках. Влюбленные. Она влюблена,
он влюблен.

Дома муж, которого не замечаешь, что-то говорит, как всегда, язвительное,
резкое. Но все и раньше было — и язвительность, и резкость. Ранило? Да, но это
привычно, как привычна боль от старого перелома. И, как все женщины на свете —
пропустила тот момент, когда все стало меняться. Не с мужем, нет, хотя и с ним
тоже все пропустила. А сейчас... Сначала придумывала за него все объяснения, а
если не звонил, пугалась тотчас же, придумывала какие-то его страшные болезни,
все придумывала. А он почти сразу же спокойно стал говорить эту самую правду,
которую не хочется слушать никому. И при чем здесь гордость? При чем? Лучше это
унижение, чем одиночество.

Приходить домой, видеть там, с ума сойти, законного мужа и не знать, чем себя
занять. А Лешка, маленький, пятилетний Лешка. Привыкла себя успокаивать, врать,
что ничего не понимает, что действительно слишком маленький, чтобы что-то
почувствовать. А что нового он мог почувствовать, если вся его жизнь, все его
маленькие годы его приучали и приучали к тому, что мама с папой живут, как
соседи, взрываются в скандале, как соседи — со злостью друг к другу и
равнодушием к тому, что их слушает кто-то.

Так что ничего нет нового. А взять Викиных родителей? Мать — красавица.
Кому-то, может, покажется странным, но красота матери — это для Вики ее вечный
пунктик. Потому что Вика на фоне матери какая-то совсем простушка, и все
родственники, все знакомые, все-все, с самого Викиного детства, шепотом — надо
же, не в мать. А мать привычно пожимала плечами. Что-то говорила про гадких
утят. А Вика что-то вечно пыталась доказать. А нужны были матери ее
доказательства? Но как же отец? А никак. Слишком много у него своих занятий, и
красота жены ему давно уже в печенках, Вика и к этому успела привыкнуть — как
отец смотрит на мать, с таким даже презрением. Словно объелся он этими сластями.
А потом вообще на дачу переехал. Да любой бы переехал. Вполне комфортабельный
дом, с отоплением, камином, библиотекой. Очень все респектабельно. Никаких
теплиц, грядок.

Сосны и трава по пояс. Мать дачу не любила, приезжала по обязанности раз в
год — на день рождения мужа. Тогда съезжались многочисленные родственники,
проводился длиннющий обряд чествования именинника, утром все разъезжались, и
продолжалась старая жизнь. Вика ко всему привыкла — к этому странному раскладу
ролей в родительском доме. Это ее не удивляло, удивляло как раз другое — семьи
подружек, как у них все обходилось без сложностей. Все просто, проще некуда —
мама, папа, иногда сестра, брат, кошка, собака, хомяки и белые крысы, рыбки
гуппи в крошечных аквариумах. А чаще даже никаких пап, короткий рас-сказ, как
пересказ давнего фильма, некоторая даже абстракция, без желания кого-то в чем-то
убедить.

Сообщение, что ушел, вообще был летчик-испытатель, погиб при исполнении
задания. У одной девочки отец — подводник. Или все-таки полярник? И матери все
какие-то совсем обычные — лучше, хуже. Но без заявок на красоту. А Вика долгое
время хвасталась красотой матери, как собственным призом. Гордилась, когда мать,
редко — два раза всего и было — приходила забрать ее из детского сада. Потом в
школе — робкая просьба прийти на родительское собрание. «Какие глупости, —
отмахивалась мать, — спроси, сколько нужно денег сдать, все собрания для того,
чтобы собрать деньги». Ладно собрания, а елки? Эти наивные детские спектакли?
«Попроси папу». А папа действительно пришел один раз посмотреть сценку, где Вика
стояла неотличимая среди одинаковых гномов.

Неразличимая в мешковатом костюме и большом, не по размеру, колпачке, который
постоянно сползал ей на нос. Отец так и сказал: «А тебя не увидел. Ты в какой
курточке-то была? В синей?» «В красной», — заплакала Вика.

Оставалась бабушка. Но и бабушка она была не прямая, а какая-то совсем
дальняя родственница, приходившая в их дом на правах бедной родственницы и
приживалки. Это тоже было тяжело — смотреть, как баба Люда тайком перекладывала
из большого холодильника пакетики с сыром, творогом, колбаской, аккуратно
складывала в баночку яички, чтоб не разбились. Вику она не стеснялась, сразу
поняла, что бежать ябедничать Вика не будет, и не потому, что гордая, а потому
что кто ее слушать-то станет? Мать, что ли? Что, матери делать больше нечего?
Матери и дома-то постоянно нет. А отец и не поймет, о чем речь. И за это тоже —
за бессловесность — баба Люда Вику презирала и относилась к ней равнодушно,
совершенно ее и не замечая. Только на людях она повторяла привычное: «И в кого
она такая... серенькая?»

Замуж Вика вышла поздно — под тридцать уже, и внимание на Костю она обратила
только потому, что он сказал: «Живешь среди сволочей». Он пришел один раз к ней
домой, что-то по делу, работали они тогда вместе, матери сначала не было дома,
на кухне толклась вездесущая баба Люда. Вика повела Костю пить чай, встала перед
холодильником, не понимая, что она там может обнаружить. Хотела что-то спросить,
про вчера еще купленные ею конфеты, вчера же она конфеты купила — мармелад и
пастилу, и печенье курабье, как мать любит. И кексы еще оставались. Спросила у
бабы Люды: «Может, есть что-то к чаю?» А баба Люда, прямо и нагло глядя в глаза
Вике, огрызнулась: «Чего тебе кобелей приваживать?» Ну, красиво? А Вика,
главное, не удивилась совсем, даже не всхлипнула, не побежала в свою комнату
рыдать там в подушку, что было бы естественно, нет, она подставила табуретку,
принялась рыться на самой высокой кухонной полке, знала, что там вроде стояли
банки с персиковым компотом.

Баба Люда чуть ли не из-под ног у нее выбила табуретку, зашипела: «Не трожь,
не тобой поставлено». Ну, красиво? Вика развела руками. Костя подошел к полке,
высокий потому что, может далеко дотянуться, открыл дверцу, заглянул: «Нет там
ничего, Вика. Смотри сама» — и легонько взял ее под мышки, поднял высоко-высоко,
чтоб сама убедилась — пусто. Баба Люда зашипела что-то и уползла в коридор,
принялась там греметь. Потом хлопнула дверь. Они тогда пили чай с сахаром,
жарили хлеб на постном масле, чудно провели время. Это пока мать не пришла. Не
глядя на гостя, не глядя на дочь, она в пространство кинула несколько слов:
«Зачем бабу Люду обижать-расстраивать? Что мы без нее?» Ясно было, что баба Люда
успела уже пожаловаться и на Вику, и на ее гостя. «Так она же ворует у вас!» —
это Костя решил внести ясность.

 Викина мать повела плечом, посмотрела на Костю своим прекрасными
глазами, помешкала, потом негромко сказала: «А вот это вас совершенно не
касается». И выплыла из комнаты, оставив за собой волну духов. Костя потом
спросил у Вики, как духи называются. «Пуазон», — поморщилась Вика. Что в
переводе с французского «яд, пойзон».

Мать любила духи, часто покупала их, часто и Вике дарила не нравящийся
аромат. У Вики они стояли неиспользованные, потом она передаривала их подружкам,
а когда те, наивные девочки, приходили, надушившись даренным, мать,
демонстративно вдыхая воздух, нахваливала запах. Подружки краснели, отважно
врали, что сестра дала подушиться, а Вика готова была сквозь землю провалиться
от стыда и за мать, и за себя. Впрочем, подружки у Вики не задерживались. Как-то
у нее вообще плохо складывались отношения с людьми, хотя не была она ни
горячкой, ни злючкой, ни жадиной. А подруг почему-то не было.

Вот так Костя стал сначала чем-то вроде приятеля, потом товарища. А потом —
это самое главное — давай поженимся? Вика закивала польщенно. Свадьбы, в ее
прямом смысле — с платьем, с гостями и криками «горько», не было. Пошли
по-тихому расписались, зато переехали в отдельную квартиру — это Викин отец
устроил сюрприз. Оказывается, квартира давно стояла, все не было случая выдать
Вике ключи, казалось, ее все устраивало, устраивала жизнь вместе с матерью. Во
всяком случае, отец искренне полагал, что устраивает. Квартира была куплена
давно, по случаю, кажется, и для Викиной матери это было сюрпризом.

Зажили они с Костей сначала хорошо, а потом сразу плохо. Как-то очень быстро
он взял с ней сначала снисходительный, потом — очень быстро — пренебрежительный
тон. Там такая семейная жизнь началась, что рассказывать, в принципе, скучно. И
нечего. А что рассказывать, собственно? Как один мужчина в грош не ставит
женщину. И ребенок родился, а все только хуже и хуже. И одна мысль — бежать! Вот
была попытка побега — когда завела она эти глупейшие отношения с женатым
мужиком. И тоже все про это известно — поматросил и бросил, а Вика еще и бегала
за ним. Искала встреч, искала и нарывалась на холодный, такой, немножко рыбий,
взгляд. Почему-то некоторым людям нравится видеть чужое унижение. Кто их там
разберет, из чего сделаны их мозги. А из чего сердце? И куда все девается — был
один, стал другой. И почему нельзя человеческим языком объяснить, что не люблю,
не любил, а то, что было — наваждение. Или приключение. Или уикенд затянувшийся,
от скуки. Да мало ли что.

Вику жалко. Вообще всех жалко, этих бедных женщин — в поисках любви все бегут
они, бегут за кем-то, навстречу, как бабочки. И жгут свои крылья. А им вслед —
глумливый хохот...

Ну, все же такими историями жизнь не ограничивается. Иначе уж совсем было бы
все вокруг странно — зачем рассвет, зачем закат. Вообще, все — зачем? Если
вокруг одни психи? Короче, у Вики же папаня, который на даче и в окружении книг
и серьезной, между прочим, научной работы. Никто к нему не вяжется, он ни о чем
свое полоумное семейство не просит, вполне сам себе самостоятельный мужик на
самообеспечении, хоть и ученый. А тут — бац и простудился. И причем с вывертами
— с кашлями и прочей температурной ерундой.

Позвонил жене насчет лекарств. Та — «конечно-конечно, сочувствую, но приехать
не могу, некогда». Да и правда, не наездишься за город по всякому чиху. Чего ей,
делать нечего, как тащиться куда-то. Но она проявила милосердие и прислала к
болящему бабу Люду. Сумки ей собрала и даже такси заказала, хотя там полно
маршруток и прочего транспорта. Баба Люда эта приехала на дачу, провела там пару
дней, убедилась, что болящий идет на поправку, да и домой засобиралась. А
собиралась она известно как — собирала в сумочку все, что плохо лежит. Одного не
учла — что мужик, хоть и ученый, но не слабоумный все-таки. Она вот так
методично собирает все, сортирует, режет, половинит, сгребает. А хозяин в дверях
стоит и смотрит с интересом. Прокашлялся. Баба Люда охнула, обернулась, баночки
покатились, сверточки посыпались, она ведь даже покраснела впервые в жизни.
Чего-то стала объяснять, лепетать, слезки лить. А хозяин стоит, молчит,
размышляя над этим поразительным фактом — на кой везти все, если потом будешь
все вывозить, не проще ли было где-то на полпути произвести экспроприацию? Он же
не знал, что отправкой там руководила его жена. В общем, выпер он ее. Вместе со
всеми сувенирами. Сказал, что на память.

Жена по телефону рыдать, конечно, затеяла, что он чего-то там, как обычно, не
так понял. Вот забавно — чем же все-таки эта старушонка противная была мила этой
безмозглой красавице? Ладно, пусть живут как могут. Зато свидетельницей этих
скучных разборок была Вика, которая как раз вот зашла навестить маманю. А тут
при ней сценки из водевиля. Вика ко всему происходящему с бабой Людой отнеслась
вполне равнодушно, потому что давно знала, что приворовывает эта старушатина,
Вику беспокоило только одно — как там отец. Вот и собралась она к нему, и
сыночка своего взяла. Вот так, как приехала, так и осталась. А что, дом большой,
всем места хватит. И с другой стороны, если в город захочется — так это рукой
подать. Интересная все-таки фраза — рукой подать. Руку протяни — все твое? И что
им действительно теперь надо? Отец — для дочки, дед — для внука? А вокруг сосны,
белки по сугробам скачут, снегири. Сказка.

Метки:
baikalpress_id:  47 752