Фирменный рецепт

Когда поженились, вопрос — что дальше — Маша с Костей себе не задавали. И так же все ясно — все будет длиться, длиться. Это счастье — так думала Маша, это веселье — думал Костя. Было и вправду весело. Для них, двадцатипятилетних, весь мир в ладонях. Все отлично и здорово, и ничего не меняется.

Только свободы больше, вообще одна свобода. Не надо бесконечно объяснять,
отчитываться перед родителями, нудно врать, в случае Маши, — задержалась на
работе, день рождения у подруги. Косте тоже что-то такое сочинять приходилось
насчет пошел помочь другу перетащить мебель, разгрести снег на даче. Что-то
бесконечно у этих друзей Костиных случалось на дачах, и требовалась срочно
Костина помощь.

 Послушать — так не Костя, а МЧС. Это, кстати, ему в голову пришла
чудесная мысль: «А че, Машка, давай жениться, что ли, а то родители задолбали —
когда придешь, почему так поздно. А так хату снимем — и красота». Маша
вспыхнула, не поверила: «Ты это серьезно?» — «А ты что, не хочешь?» Вот так
Маша, совсем, конечно, не по правилам, получила предложение руки и сердца.

Дальше, конечно, началась ерунда полная — знакомство Костиных родителей с
Машиной мамой, нервотрепка, эти совместные обеды. Костя предлагал ей тихо и
быстренько расписаться, а родителей просто поставить потом в известность. А Маша
вообразила последствия. Лицо матери с поджатыми губами и прочее. «Нет», —
сказала она твердо. Что-то там добавила. Насчет того, что у девушки свадьба
бывает один раз в жизни. Но Костя — он парень сговорчивый. Маша нравилась его
родителям, точнее, матери, мнения отца обычно никто не спрашивал, да отец и не
лез никогда со своим мнением. А Костина мать — Маша да Маша. Известие о том, что
сын с его девушкой подали заявление, восприняла стойко, повздыхала, правда, что
не рано ли.

Потом пошли обязательные воспоминания о том, как у них с отцом было, это
вечное — сколько времени переглядывались, прежде чем первый раз он ее в кино
пригласил. Это Косте говорилось уже в спину. Костин отец при этом смотрел в
окно, пока мать сочиняла свои счастливейшие воспоминания. Она настаивала на
киношной лексике — если воспоминания, то непременно счастливейшие. Маша, правда,
нервничала. Потому что нервничала ее мать. Машина мать сразу сказала — все
расходы пополам и чтоб все как положено. И началась тоска займа денег. Машина
мать сама настаивала — чтоб все-все поровну, такая гордая женщина. И чтоб все
было самое лучшее. Чтоб и тамада, и машины с куколками, и подъезд украсить
воздушными шариками и стенгазетами. Вес самое лучшее стоило дорого. Машина мать
ходила по знакомым и занимала деньги, приходила вечером, выкладывала сторублевки
на стол и горько вздыхала. Маше хотелось плакать, но никто уже даже не
рассматривал вариант, чтоб все отложить, переменить. Эти дикие банкеты с
выкупом. Это дикое платье с турнюром. Эти дикие услуги стилиста и парикмахера.
Все чтоб было новое, с иголочки, из хорошего магазина. Из хорошего магазина не
получалось, приходилось бежать на барахолку и докупать там.

Зато потом Машина мать сидела за столом с гордым видом, а на лицах Костиных
родителей читалось недоумение. Кажется, на этом празднике веселились только
Костя и его друзья и подруги по школе и институту. Машины подруги — все как на
подбор — в плохо сидящих платьях из ацетатного шелка, с дурными, старящими их
прическами, килограммом косметики на напряженных лицах. И сами понимали, что они
— невыгодный фон для невесты. Незнакомые Маше и Косте тетки вставали и говорили
длиннющие тосты, читались самодельные стихи и пелись самодельные песни.

Машины туфли, купленные за модный фасон и большую скидку, были тесны. Маша
пробовала незаметно их скинуть, но мать, видя попытки дочери избавиться от
обувки, шептала — оставь так, потом не натянешь. Маша с героической улыбкой
ковыляла на шпильках вслед за женихом, который резво отплясывал рок-н-ролл в
компании своих изящных и ловких одноклассниц и однокурсниц. А Маша, наряженная,
как тяжелая новогодняя елка, со слабой улыбкой, пыталась веселиться. Одного ей
хотелось — чтоб побыстрее все закончилось. Потом их отпустили, а Машина мать с
подругой-соседкой тетей Лидой собирала остатки еды со столов, а тетя Лида,
извиняясь перед высокомерными официантами, соскребала еще и с тарелок — «для
собачек я, собачки у меня». Официанты, равнодушно пожав плечами, шли курить и
лениво обсуждать мероприятие.

Квартира, куда заехали Маша с Костей, была маленькая, с самым необходимым
набором мебели, запущенная. Хозяева так и объяснили — потому и дешево, что
ремонта нет. Но это разве проблема — поклеить обои, двери, окна покрасить? Маша
и взялась сама за покраску — нанесла аккуратно красочку в один слой, решив, что
доделает, когда все подсохнет. А Костя, какая прелесть, придумал, как порадовать
новобрачную сюрпризом. Разрисовал поверх беленького цветное — не поленился
сгонять в магазин, накупить там цветных колеров. Вот так появились веселенькие
горошки, снежинки и полоски на беленьких дверках, косяках и подоконниках. Было
миленько и... убого. Словно хулиганистый ничейный ребенок решил все испакостить.
Маша ахнула и первый раз так заплакала. Потом Костя извинялся, долго ее
успокаивал, просил прощения. Помирились. Чтобы закрасить Костины каляки-маляки,
белой краски понадобилось еще четыре дополнительные банки. Маша в уме
просчитывала ущерб, и ей очень-очень становилось себя жалко. Но помирились же.

Первое время настоящей проблемой для них стали визиты любящих родственниц.
Мамаши, соревнуясь между собой, решили облегчить жизнь деткам и принялись
таскать сумки с едой. Правда, Костиной матери подношения имели и вид кокетливый,
и вкус гурманский. Она из красивой сумки доставала красивый японский термос с
прозрачным куриным бульоном, аккуратные контейнеры с отварным, рисинка к
рисинке, гарниром. А уж, какие там были мясные и рыбные котлетки, рассказывать
глупо и жестоко. Все питательно и изящно. И еще фирменный рецепт — крошечные то
ли печенюшки, то ли пирожки. Это когда слоеное тесто режется аккуратными
ромбиками, в середину кладется обычная карамелька-подушечка, сворачивается в
крошечный конвертик, все запекается на противне, а вкус...

Чума, а не вкус. Их съесть можно гору. Гостинцы Машиной матери и вид имели
неаппетитный, и вкус. Суп-борщ или суп-рассольник в трехлитровой банке, в мутной
жиже плавали куски овощей среди комков застывшего жира. Еще и выпечкой она их
снабжала — огромные пироги из непропеченного теста. А внутри... Впрочем, никто
туда, внутрь, и не смотрел. Не пробовал, что внутри, пироги шли прямиком на
мусорку. Точнее, уличным собакам, но и среди собак не было больших любителей
жрать что попало. Однажды, разумеется, Маша поленилась вынести мусор, с утра
заявилась ее мамаша, увидела в ведре свою выпечку, зарыдала. Конечно, зарыдаешь,
увидев свои гостинцы посреди картофельных очисток и пустых банок от сгущенки и
сайры в собственном соку.

Обиделась и изобразила приступ. Впрочем, неумело, забыв, что она там
изображает, то ли сердце, то ли давление. Видела по телику, как люди в кино
шепчут — ой, мне плохо, давление. Или — ой, не могу, сердце. Костя с
любопытством смотрел на жалкие попытки тещи вызвать у него чувство вины, а Маша
чувствовала не вину, а стыд. Костя — он другой. И родители у него другие — такие
молодые, современные.

Насколько у Кости молодые родители, им вскоре доказал как раз его молчаливый
папаня. Костин отец ушел от Костиной матери, и не так чтоб там попался, кто-то
что-то доложил, какие-то у кого-то возникли бы подозрения — нет, он пришел и
честно все рассказал жене — ухожу, не люблю, давно не люблю и давно же люблю
другую. И ждал только, когда Костю пристроим. Ну, на этом, собственно, все стало
кончаться. Закончились хорошенькие продуктовые наборы, подарки и материальная
помощь. Закончились веселые перезвоны — вы как, мы так. Вообще, та жизнь
закончилась. Костя один, без Маши, ездил в матери. Ездил к отцу на работу. О чем
он разговаривал с матерью, о чем с отцом, Костя Маше не говорил, Маша не лезла.
А потом, спустя год, Костя это и поставил ей в вину — что в трудную, дескать,
минуту она вела себя как бесчувственный чурбан.

Что там у них было дальше — все такое всем известно, известно настолько, что
скучно. Конечно, Костя сделал вид, что он ничего не понимает, когда Маша
сказала, что у них будет ребенок. Костя уставился на нее как баран и ляпнул
первое, что пришло ему в голову, — а ты уверена? Маша молча кивнула. Костя
заныл, что они сами дети, что надо для себя пожить. Какой длинный список привел
в пользу того, что ребенка сейчас не надо. Какими словами можно ответить вот на
это все? Никаких, собственно, у Маши слов не было, никаких таких заготовок. Она
уже погрузилась в свое странное сонное оцепенение, в котором и жила потом все
месяцы, пока не родилась Аня. Но это было уже без Кости, Костя к тому времени
проявился только с предложением — разведемся?

Он старался не смотреть на большой живот Маши, вообще делал вид, что ничего
не происходит. Ни-че-го. Хочешь бежать — беги, вот и все, о чем подумала Маша. С
разводом она тянуть не стала. Да, собственно, никто и не давал никаких сроков на
«подумайте, вот вам пара месяцев, еще одна попытка». Про ребенка Маша никому не
говорила. А кто будет допытываться — почему одна женщина разводится с мужчиной?
Какие там женщины-мужчины? Это Костя, что ли, мужчина?

Машина мать о переменах в Машиной жизни узнала и сделала на лице
соответствующую мимическую гримасу — а я говорила! Только деньги на свадьбу зря
выбросили. Впрочем, быстро взяла себя в руки — помогала чем могла. Она и забрала
дочку с внучкой из роддома. Рядом суетились многочисленные родственники
немногочисленных мамаш, подъезжали красивенькие нарядные машинки, счастливые,
возбужденные папаши совали всем подряд — нянечкам, медсестрам и врачихам —
пакеты и букеты. А Маша, стесняясь скромненького приданого, хотела одного —
быстрее бы они ушли отсюда с маленькой дочкой. Быстрее бы спрятаться и не видеть
этого чужого, этих лиц, этих праздников.

Потом они скучно и тихо жили под аккомпанемент причитаний Машиной матери о
дороговизне жизни. Машина мать приходила из магазина, доставала кошелек и
принималась все считать, пересчитывать, жалуясь, что хотела вот яблочка купить,
внучку порадовать, а не хватило на яблочко. По выходным приходили тихие Машины
подруги, приносили торт. Они пили чай и рассказывали про свою жизнь, в которой
ничего не происходило. Как-то на прогулке Маша увидела, как ее дочка тянет ручки
к яркой цветной кукле. Какой-то тряпичный клоун был в руках у девочки, сидящей
рядом с ними на скамейке. Девочка дернула свою куклу из рук Ани со словами —
брысь, попрошайка. Аня заплакала. Маша схватила свою дочь и бегом устремилась
домой. Вот эта цветная кукла и стала последней каплей. Взрослой женщиной зашла
тогда в свой дом Маша. Мать привычно причитала на кухне, делясь с соседкой Лидой
жалобами на свою горькую жизнь — все я, да я, все на мне, и хлеб на мне, и
молоко, и мыло на мне. И макарон вчера два кило купила.

Ну, а дальше — кино. Кино про то, как Маша работала, работала и вышла в люди.
И всех в эти люди вывела — и дочь свою, и маму-артистку, и подруг своих бедных.
Маша свою маму отправила на пенсию, а сама пошла работать. И не работать, а
вкалывать. Это однажды ее подруга-парикмахерша обмолвилась, что ей одна клиентка
жаловалась, что помочь по хозяйству некому. Вот тогда Маша решительно и
потребовала — давай телефон. «А тебе, — тут подруга замялась, — не стыдно будет
чужой грязный пол и унитазы мыть?» Маша на подругу так посмотрела, что всем
стало ясно — Маша вышла на тропу войны.

Сейчас у нее небольшая, но крепкая компания. Это когда у вас появятся
проблемы с ведением хозяйства, помыть когда надо, прибрать, собаку выгулять,
обед приготовить — звонить надо Маше. Персонал у нее — волчицы, денег дерут,
будто совести нет, но зато работают так, что после их уборки вы начинаете
понимать, что раньше жили в хлеву. А уж собаки довольны. Это раньше их хозяева
выведут на пару минут и обратно в дом. А у Маши правило — собака тоже человек.
Этих собак там по скверам выгуливают, как положено, по часу, два раза в день. И
что касается обедов. Здесь часто, особенно на детские праздники, зовут саму Машу
и всегда просят приготовить пирожки с конфетами. Все любят — и дети, и взрослые.
А как это печеньице готовится, Маша секрет не раскрывает. Рецепт-то
фирменный.

Метки:
baikalpress_id:  47 743