Плюшевый мишка

В днище трамвая что-то чавкнуло, звякнуло, потянуло паленой резиной. Трамвай встал, с озабоченными лицами забегали водительша и контролер. Вот интересно все-таки, водитель трамвая — некрепкая такая женщина, а контролер — здоровенный мужик.

Все в мире смешалось, — привычно подумал Федя и вышел из вагона. Вслед ему
неслось: «Трамвай идет в парк». Федя отвык пешком ходить, но его машина — тоже
не вечная, это человека можно грузить и грузить, он встал и пошел, а машина нет,
скажет — не поеду, хочу ремонта — ничего с ней не сделаешь. Федя брел вдоль
дороги, с трудом узнавая привычные места. Сколько он тут не был? Лет пять,
шесть, восемь? С тех пор как разошлись они с Таней, он сюда и не заглядывал. Дел
в этом районе никаких не было, а если когда на машине ехал, то смотрел по
сторонам отстраненным взглядом водителя, не особо вдумываясь, что когда-то он
жил здесь со всем своим семейством. И хорошо ведь жил.

Становилось жарко, хотелось пить и курить. Но курить на ходу Федя не любил,
хорошо бы сейчас где-то приткнуться, присесть на лавочку. Потому подумал, может,
пива выпить? Но насчет пива тут же поморщился. Отвык от выпивки за многие месяцы
водительской работы. Впереди замаячил продуктовый ларек. Федя чиркнул
зажигалкой, точно, на выброс. «Пачку вот тех крепких, зажигалку синюю и ..., —
Федя задумался, — минералки?» — попробовал посоветоваться с продавщицей. Девица
за стойкой равнодушно окинула ничем не выдающегося мужика в скромных брючатах и
полинявшей футболке, пожала плечами. И тут раздался знакомый голос, ни с кем не
спутаешь: «А как на-счет водочки?» Сначала голос, а потом и сама Вера. «Привет»,
— зашептала интимно Вера. И пошел обычный разговор — как в наших краях, да
пойдем прогуляемся, да пойдем посидим, да поговорим.

Федя смотрел на Веру с любопытством и жалостью. Веселая, и ничего ее не
берет. Видимо, и собственное отражение в зеркале ее не касается. Или смотрит на
себя в зеркало и видит себя другой. Не такой, какой видит сейчас ее Федя. Он
послушно набрал всего, на что указывал Верин палец с облупленным маникюром. В
лице продавщицы не дрогнул ни один мускул, смотрела даже скорее презрительно.

Нагляделась, видимо, таких картинок за смену, когда находчивая тетка решает
за счет мужика продуктами втариться на неделю. Якобы закуски, а речь идет о
полной продуктовой корзине. Вера стояла гордая и на продавщицу смотрела свысока.
Та взгляд выдержала, сдержалась, хотя в лице ясно читалось все, что она думала о
таких, как Вера, да и о таких, как Федя, тоже. «Чао!» — помахала Вера ручкой,
схватила Федю под локоть и, мелко семеня туфлями на высоченных каблуках,
поволокла его в сторону своего дома. По дороге им встречались женщины и мужчины.
Федя никого не узнавал, а Вера с каждым здоровалась, улыбалась, смеялась,
хохотала.

— Веселая ты, Вера, — присел в расшатанное кресло Федя. Вера ушла в ванную,
оттуда доносился плеск воды. Она что-то ответила, слов было не разобрать. Минут
через двадцать вышла оттуда, потрясла мокрыми волосами, по домашнему затянула
голову в тюрбан из полотенца, села напротив Феди и уставилась своими
накрашенными, как обычно, сверх меры глазами. Краска с глаз тут же поплыла. И
над нарядами веселая Вера особо не мудрила: приоделась в короткое детское
платьице и шорты. «Не надо бы ей шортики-то», — отстраненно подумал Федя.
Впрочем, равнодушно подумал, как о незначащем человеке. Федя посидел, поерзал в
продавленном кресле, интересного разговора не получалось. Вера ушла на кухню,
запахло жаренной колбасой, потом Федя услышал, как зашкварчали яйца.

Коронная Веркина закусь — все мелко-мелко порезать, все, что есть под рукой,
обжарить до состояния чипсов и залить яйцами. Тоже до поджаристой корочки. Это
Вера так говорила — «поджаристая корочка». На сегодняшний вкус Феди это блюдо —
так просто перевод продуктов. Такая яичница в секунду остывает и превращается в
резину барбекю. А Вера перемалывает все своими крупными зубами и похваливает.
Насыщается быстро, как всегда. Все как всегда, дальше водка стопками и
бесконечное курение. Федя встал, открыл балконную дверь, на балкон выйти не
решился. Все там завалено старым хламьем, стеклянные банки вперемешку со
сломанной рас-кладушкой и одноногой табуреткой. «Все руки не доходят», — кричит
Вера.

Прибавила звук радиоприемника. «В темном зале ресторана, средь веселья и
обмана...», — затянул страдалец. Верины глазки блеснули слезой. Вот интересно
устроены женщины: на фоне слов попсовой белиберды они умеют мгновенно
переключать себя на волну только что услышанного. Все про них — весь мировой
репертуар. Вера тянула сигареты и медленно выпускала дым. И виделась сама себе
не потрепанной жизнью бабенкой в ободранной квартирешке, а томной красавицей в
полумраке роскошного кабака. Для пущей томности Вера налила водки и, оттопырив
мизинец, хлопнула залпом, не поморщившись. Подумала с минуту и сразу повторила.
«Мне бы чаю», — решил прервать знакомый спектакль заскучавший Федя. «Чаю? —
удивилась Вера. — Да ну его». Потом подумала и решила все-таки, что потраченные
на нее деньги стоят хоть какой-то попытки ответного госте-приимства, быстро
вернулась с пластиковой кружкой. В кружке плескалась светленькая тепловатая
жидкость и болтался нитяной хвостик заварочного пакетика. Федя запоздало
вспомнил, что Вера — насчет чая — не спец. Хорошо еще, что эта бурда нашлась.

Федя поднес кружку к губам, сделал вид, что отпил глоток. Не хотелось обижать
хозяйку, уж больно она была трогательная в своих попытках кокетства,
соблазнения. Опять по пятому разу пошел вечный хит про ах, какую женщину, певец
ныл, чтоб ему такую. Вера прямо на Федю не смотрела, так, больше искоса хлопая
ресницами. С ресниц опадали куски туши. Вера старалась смотреть загадочно.
Получалось — глупо. Федя глянул на часы, встал. Вера откинула голову,
неправильно поняв его движение, закрыла глаза. Певец по радио все кряхтел и
квохтал. Федя включил свет в прихожей, Вера увидела, как он шнурует ботинки, не
поверила очевидному, вскочила, взялась эти ботинки у него рвать из рук, потом
припала к нему, жарко дыша водочкой, немножко жареным лучком и табаком. Федя
мягко руки ее отцепил. Вера качнулась, Федя аккуратно повел ее в комнату,
усадил, Вера нескладно сползла на пол, села там в позе купальщицы на пляже,
позирующей для модного журнала. Досматривать Федя не стал, закрыл за собой дверь
и бегом — по лестнице.

На улице оглянулся — Вера стояла на балконе. И как она умудрилась
протиснуться там среди хламья, облокотилась на перила и смотрела вслед
удаляющемуся Феде взглядом долгим и непонимающим. Потом пошла в комнату,
посмотрела на заваленный едой стол и набрала номер телефона.

«А Борика можно? — закричала она в трубку визгливым голосом, — это с работы
звонят. А когда будет?» Видно на том конце провода не хотели понимать, что Борик
кому-то очень нужен. А, может, и не Борик, а вообще кто-то. Хоть кто.

Федя долго шел пешком. И одну остановку, и вторую. Мимо неслись машины и
грохотали трамваи, и уже вовсю темнело, и пошел дождь, а Федя все шел и шел. И
пришел домой и долго сидел там в темноте. И курил. А потом и светать стало.

Федя же думал, что с женой разошлись они из-за Веры. Вера была подругой его
жены. Таня много ездила в тот год по командировкам. Федя тоже работал, а Вера
толклась у них дома. Вроде при деле — приготовить обед, встретить Аньку из
школы, проследить насчет уроков, и насчет стирки, глажки. Если было желание —
помыть пол. Но желание у Веры было одно — сидеть на кухне и трепаться, если есть
собеседник в непосредственной близости, то хорошо, нет — то и телефоном можно
обойтись. Федя очень удивлялся этому умению Веры находить темы для бесед и,
главное, Верин неподдельный интерес к тому, о чем в данный момент они сейчас
говорят. Он телефон использовал для односложных ответов — да, нет, хорошо,
завтра, подумаю. А Вера — часами. По сравнению с вечно замотанной Таней, Вера
казалась источником жизни. Прямо вот — радость и радость. Каждодневно.
Расстраивало только то, что Аня на дух не переносила мамину подругу. Поэтому
Вера особенно и не задерживалась, когда Аня приходила домой после уроков со
своей второй смены. Так что Феде приходилось идти Веру провожать. Вести ее по
темному двору. Подниматься на четвертый этаж, ждать, когда она откроет дверь,
включит свет. И потом уже отправляться обратно. А дома Аня громко выражала свое
недовольство этими долгими, как ей казалось, провожаниями.

Ну и допровожались. Самое поразительное, что жена ничего не поняла, ни о чем
не догадалась, а то, что Вера реже стала приходить к ним, Таня восприняла даже с
облегчением. «Все-таки знаешь, — как-то призналась она, — я в ее присутствии
чувствую себя так, словно в доме кто-то очень-очень чужой. Хотя она так добра к
нам», — поспешила добавить совестливая Таня.

А Федю несло. Все закончилось в тот день, когда они с Верой под «покровом
ночи», как выразилась Вера, а на самом деле в сумерки, шли от гастронома, где
набрали привычный набор выпивки и закуски и встретили Аню. Аня стояла в компании
сверстников из окрестных домов, и один мальчик курил, а когда увидел Федю,
поднял руку, чтобы отбросить окурок. Аня вдруг перехватила его руку, выхватила
сигарету и неумело затянулась. Федя остолбенел. Аня, прищурившись, смотрела на
отца и делала неумелые попытки курить, потом закашлялась до слез, потом навзрыд
заплакала и побежала. Какая-то ее подружка двинулась следом, остальные ребята
хором сказали «здравствуйте». Вера подслеповато прищурилась и ответила
церемонно: «Здравствуйте, дети». Аню в темноте она не разглядела. Федя прошел с
Верой до угла дома, потом всучил ей пакеты и сначала быстрым шагом, потом бегом
направился... А он и сам не знал, куда. Все бежал, бежал, пока не обнаружил себя
на кухне старого приятеля. Они, разумеется, пили водку. И Федя сбивчиво пытался
рассказать, в какой капкан он попал. Старый приятель сочувственно кивал. И его
сочувствие росло с каждой рюмкой. Тем более что Федя сказал, что бабки есть, и
когда они все выпьют, потом еще сходят.

Федя долго пил, год или полтора. С работы уволился. Пил на случайные
заработки. Потом ушел к матери. Мать бегала к Тане, выясняла там, что случилось.
Таня честно говорила, что вообще ничего не понимает что случилось, вообще
ничего, почему ее муж слетел с катушек. Аня сидела в своей комнате и делала вид,
что зубрит учебник. Она ни слова не сказала матери о том, что произошло. Потом
Федя с Таней разошлись. Таня из самолюбия не стала допытываться о причинах. Имя
Феди не произносилось вообще теперь в доме. И только когда Аня собралась замуж,
Таня, запинаясь, спросила: «А отца позвала?» Аня испуганно кивнула. На свадьбу
Федя не пошел. Из стыда и из гордости, перевел деньги по почте и просидел весь
день перед телевизором, представлял, какая его дочь сейчас красивая в белом
платье.

Он и внука не пошел смотреть, только фотографии спрятал. Аня передала ему
пачку фотографий через каких-то знакомых, целый большой пакет. Федя с жадностью
всматривался в лицо взрослой красивой женщины, в которой угадывался облик его
дочки. На коленях у нее сидел крепкий мальчик — копия самого Феди в его
возрасте. Вот, собственно, и все, что было в его жизни — фотографии мальчика,
которым Федя был сам когда-то.

Он долго сидел на своей кухне. Уже пришло утро, уже начался день, а Федя все
сидел, сидел. Воспоминания о Вере пришли и ушли, четко выявив всю смехотворность
того прошлого Фединого падения. Его бегства, его трусости. Он понял главное: что
нет у него зла на Веру, он вдруг странно пожалел ее, человеческой, совсем не
мужской жалостью. Потом решительно стал собираться, одевался он так, словно ему
предстоял визит к самому высокому начальству. Достал костюм, придирчиво осмотрел
галстуки. Выбрал один, синий, строгий, начистил туфли. Подумал и решительно
обрызгался одеколоном. «Прямо жених», — одобрила соседка. Федя польщенно
улыбнулся. Шел он в магазин игрушек, где долго-долго искал что-то. Наконец
увидел — коричневый плюшевый мишка. Очень похож на того медведя, с которым Аня
долго играла в детстве. Пока не забыли его однажды на скамейке в парке,
вернулись, а медведя и след простыл. Маленькая Анька успокоилась только тогда,
когда находчивая Таня сказала дочке, что мишка ушел в лес к своим друзьям —
зайчатам и лисятам.

У Феди руки ходуном ходили, он все не решался нажать на дверной звонок. Дверь
отрылась сразу — на пороге стояла Таня с их внуком на руках. Стояла и смотрела
молча. И Федя, со своими пакетами в обнимку, тоже стоял и молчал. В прихожую
выглянула их дочка. «А, папа, — буднично сказала она, — чего стоишь, сквозняк
же, вы мне ребенка простудите. Иди быстрей руки мыть, я на стол накрываю, сейчас
обедать будем». А Федин внук протянул руки и сказал громко: «Это деда
пришел».

Метки:
baikalpress_id:  47 695
Загрузка...