Ради мечты

Люда мыла раму, Аня ела кашу. Люда — это Анина тетка. Она вторую неделю забирает Аню из детского сада, потом они идут в магазин и долго там торгуются, Люда соглашается купить Ане пирожное или шоколадку, или пакет леденцов, при условии, что Аня съест тарелку каши.

Одно время Люда впихивала в нее кашу манную, разрешалось еще туда положить
варенья, малинового или клубничного, по запросу. Сейчас они перешли на гречку,
потому что одна умная тетенька из телевизора объяснила, что манка — отстой. Что
ее нельзя есть ни под каким видом, иначе... И что-то жуткое гнала эта тетка.
Манку нельзя, а гречку — нужно. Микроэлементы. Хотя Люда сама хорошенько не
знает, что это такое на самом деле эти микроэлементы. Люда еще недоумевала: вот
выросли они с сестрой Иркой на манной каше, и ничего — не поглупели и без
гастрита-язвы обошлось. Хотя сейчас на счет гастрита неизвестно, при своих
скоростях любовных страданий Ирка вполне может загреметь в больничку, и гастрит
— это самое малое, что может с ней случиться. Ах, ах, нас мужик бросил — Люда
морщится, конечно, несерьезно.

Ну бросил, делов-то, ну надеялась и т. д., а он к Иркиной подруге ушел. И,
главное, попались-то по-глупому. Люда вообще-то за радикальные меры, но когда
именно она первой узнала, что Иркин мужик, или как его, бойфренд, погуливает к
ближайшей Иркиной подруге, промолчала. Хотя первое, что пришло в голову —
оттаскать мерзавку за космы, а самого Владика... А самого Владика... Ну что ты
сделаешь Владику? И что Светке? Ничего не сделаешь. Поэтому и молчала. Гонцу,
принесшему дурную весть первым, — розги. Молчала, пока не нашелся доброжелатель,
доброжелательница, и придушенным, измененным голосом не известила Иру, что Ира
дальше своего носа ничего не видит, что не одна она такая умная, чтобы любить
красивого.

Ира тут же понеслась к этой своей ближайшей подруге Свете и застала там
своего Владика на Светиной кухне. Винцо попивают, бутербродики, сигаретки,
музыка тихая из приемника. А Света разодета и разукрашена. Все, конечно,
обалдели. Ира, правда, могла только всхлипывать, нести полную чушь — «как вы
могли!». То есть она в своих претензиях этих двоих, мерзавца с мерзавкой, уже
объединила общим словом «вы». Эти «вы» сразу как-то друг к другу припали, видно
было, что им так легче отбиваться — вдвоем. А Ира сидела на кухонном табурете и
все ныла и ныла, пока не принеслась Люда и не уволокла сестрицу с места боя.
Точнее, места проигранного по всем флангам этого уже не боя, уже капитуляции.
Выжженные степи, порушенные города и села.

Такой вот Владик подсунул сувенир, аккуратненько на Ирин день рождения. Сам
мерзавец потом признался, что собирался уходить, только не хотел расстраивать
Иру. Он, мерзавец, оказывается, деликатный мерзавец. Сидел рядом и слушал, как
Ира делилась своими кулинарными задумками. Какой дура тортик испечет? И платье
придумала. А он сидел, поддакивал, а у самого уже все заготовлено — место у
Светки. А Ира еще так радовалась за него, что наконец нормальная работа, что
Света такая подруга верная, так им помогла. Пошла к своему начальству,
поручилась за Владика. Уверяла, что он такой умный, ответственный, им в их
конторе «купи-продай» без Владика никак, потому что и машину водит — ас, и с
людьми разговаривает — дипломат. А он действительно водит машину. Машину ему Ира
купила. Еще полгода выплачивать, сидеть на хлебе и воде, пока Владик Светку
будет возить и с «людьми разговаривать». Вот как хорошо теперь у Владика, и к
Светке не с пустыми руками пришел.

Люда приволокла тогда сестрицу домой, уложила спать, а утром началось — вой,
слезы. Хорошо, что суббота. Два выходных, можно было бы этими неожиданными
делами заняться, наплести что-то своей начальнице про срочные обстоятельства,
упросить насчет отпуска. Потом, уже в понедельник, она поехала к Ирке на работу,
и там пришлось говорить правду. «Конечно, конечно», — засуетилась Иркина
начальница Алуся, которую в прошлом году бросил муж. В него все было вбухано:
надежды, силы, молодость. Здесь не какая-то Иркина паршивая машинка, паршивый
кредит, они соберутся с силами, вытянут. А вот Алусю, если по деньгам считать,
обули так обули. Хорошо еще, что квартира была оформлена на дочку. Так ведь
родной папаша и к родной дочери подкатывал насчет отказа. А уже денежки уплыли в
секунду.

Хоть что городи, хоть какие суды-пересуды. Нет и все, и ничего не было, а
контора осталась за Алусей только потому, что там Алусин папа все-таки всем
заправляет. У него ведь тоже ничего не вышло, у Алусиного папы, хотя грозный с
виду мужик — против наглости. Это когда Алусин папа приехал к бывшему зятьку,
которого из грязи в князи, нищего проходимца выучили, выкормили, защитили ему
кандидатскую, одели, обули, ножом-вилкой научили пользоваться, салфетку в руках
научили держать. А он едва дождался, когда дочка в институт поступит, тут же
сказанул, что больше никому ничего не должен. Долги он, подлец, раздал! Ребенка
на ноги поставил. И сам лыбится, а за спиной маячит девица в неглиже. Рассекает
по дому в его рубахе.

А все рубахи ему Алуся покупала. Он вообще был не в курсе, какие есть в
городе магазины, где чем торгуют. И все вывез, главное, все, что можно было.
Пока законная жена с дочкой отсутствовала. Понесло же их на Аршан. Лечебные
грязи. Никто из них, главное, не хотел ехать, ни Алуся, ни дочка, подлец
уговорил: «Чего дома будете сидеть все выходные?» Просто нужно было заняться
чем-то, вот они и занялись — освободили квартиру, чтобы эта сволочь не спеша все
вывезла. И что, кого смешить, в какой суд подавать? Это в Москве теперь все
умные, если даже там хрущевка у кого на пятнадцать жильцов, все составляют
брачные договоры. На всякий случай.

Короче, Алуся пошла навстречу, она еще приезжала потом к Ирке, фруктов
привозила, соков. Понятное дело, стресс, покруче всякого гриппа с осложнениями.
Теперь Люда жалеет только об одном — что покрывала паршивца. Потому что ясно же
было с самого начала, что бабник он никчемный, ни чести ни совести. Потому что и
Люде он глазки строил, или как это называется — эти выразительные томные
взгляды, паузы и вздыхания. Комплименты сиропные. Фу. Люда еще тогда подумала,
что у Ирки совсем вкуса нет — такое отребье собирать. Но тут всем понятно —
попался в нужную для себя минуту. Потому что Пушкин уже все объяснил, только
никто ничего понимать не хочет: пора пришла, она влюбилась. То есть если бы на
месте Онегина оказался какой-то хоть какой тогда господин, любой, Татьяна Ларина
влюбилась бы в любого другого — потому что, внимание, «пора пришла — она
влюбилась».

Значит, первый, кто замаячил перед глазами, этот придурочный Онегин, ах, ах,
денди лондонский, — все, объект помешательства. И сестра Ира — точно так же,
только-только очухалась после ухода Анькиного папаши, Аньке и года не было,
только в себя пришла, и бац — девушке захотелось высоких чувств. Вот и схватила
первого попавшегося. Он у нее на работе околачивался, к кому-то там в гости
приходил, бездельник, делать тунеядцу нечего, ни знакомых, ни родных, ни
близких. А у Ирки одно в башке — облагодетельствовать бы кого. Какой-то сценарий
старый-престарый. И все понятно, но ведь на каждую дуру — по такому Владику.
Чтоб пришел и аккуратно ноги вытер о твое крахмальное полотенце.

Люда смотрит на племянницу, и ей хочется одного — погладить девочку по
головке. Что-то ей сказать ласковое. Только в одном Люда непреклонна — питание.
Белки, жиры, углеводы. Пока не съешь кашу, не получишь пирожное. Пирожное лежит
в холодильнике, аккуратная корзинка с крошечными ягодками. Вкусно. Пирожное
вкусное, а каша противная. Звонит телефон, это Анина мама интересуется, как там
ее ненаглядная дочка. Разговор затягивается. Пока тетка в комнате говорит и
говорит, Аня успевает спихнуть большую часть каши в кастрюлю, разровнять,
перемешать, чтоб все выглядело так, словно это Люда брала ложкой и накладывала.
И когда Люда входит на кухню, Аня уже «доедает» свою кашу гречневую. Осталась
последняя ложка. «Молодец», — хвалит тетка племянницу и с умилением смотрит, как
Аня аккуратно откусывает от пирожного. Потом они идут проведать Иру,
успокаивать. Аня скромненько сидит рядом с мамой и вежливо отвечает на вопросы:
«Все хорошо, мамочка, ни о чем не беспокойся, мамочка».

И все действительно ведь хорошо. Аня растет очень умной девочкой. Она знает,
что главное в жизни — это чтобы тебя жалели. Тогда и пирожные будут, и шоколадки
сколько угодно, и платье какое хочешь, и сапожки. От мамы, конечно, ничего
красивого не дождешься, а вот тетка все купит. Только надо не очень просить, а
так вести себя, словно тебе ничего совсем и не надо. Даже отказываться лучше
сначала. И когда дедушка с бабушкой приезжают — тоже важно отказываться, и
говорить тихо, но так, чтоб тебя все равно услышали — все у нас есть, нам ничего
не надо. Главное, говорить, что им с мамочкой ничего не надо. Тогда все и будет
— и одежда красивая, и игрушки. Еще и уговаривать начнут, чтоб успокоить. Аня
хорошо научилась плакать так, без рева. А чтоб слезки текли и текли из глазок.

Аня очень любит маму, но лучше ей живется все-таки с теткой. Тетка хоть и
вяжется вечно с кашей и другой полезной едой, с супом, котлетами, но это только
в выходные. Суп она заставляет есть только в субботу и воскресенье. Супом и в
садике кормят, зато по выходным они с теткой ходят туда, куда Аня захочет. И в
цирк ходят, и в парк, везде были, где новые аттракционы. И в кафе, какое
захочешь. Аня любит пиццерию. А с мамой разве бывает такое? То ей некогда, то —
подожди, в другой раз, сейчас денег нет. Сейчас хорошо, у тетки — у нее всегда и
денежки есть, и время для Ани. Так что Аня себя чувствует очень даже счастливой
девочкой. Только домой к маме ей совсем не хочется.

Ей хочется ездить на красивых машинах, кушать вкусные пирожные, носить
красивую одежду. А раз машина у бабушки с дедушкой, тогда лучше у них. Ведь
когда еще тетка Люда купит свою машину. Пока все собирается и собирается. У них
вот была машина, да ее забрал дядя Владик. И чего он нашел в этой страшиле тете
Свете? Сама такая толстая, эта Света. А толстых любят, когда у них деньги есть.
Это же понятно, у Светы есть пока деньги, вот ее и любят. Только Аня так не
хочет — чтоб кто-то у нее что-то брал. Лучше когда и у тебя деньги есть, и у
всех остальных. Чтоб все покупать. Тогда всем хорошо. И все на машинах, и вещи
всегда новые и красивые, и ходят куда хотят. И в кино, и в боулинг, и в кафе.
Только от пирожных толстеют. Аня знает — когда вырастет, никогда не станет есть
пирожные. Потому что от них толстеют, от любого сладкого и даже от газировки.
Аня смотрит по телевизору много программ, как красиво живут некоторые девочки.
Но они все красивые. Среди них нет ни одной толстой. Поэтому надо в чем-то себе
отказывать. Что ж, придется. Ради мечты.

Приходит тетка, выключает телевизор, и Аня отправляется спать. Люда сидит
рядом и выспрашивает, чего бы Ане хотелось такого интересного завтра? И
послезавтра? Аня сквозь сон бормочет — что-нибудь красивое... И засыпает. А Люда
пересчитывает деньги в кошельке и прикидывает, насколько еще хватит, нет,
придется все-таки где-то перехватить. Если завтра купить Аньке фруктов и
пирожных, она просила, потом пойти погулять, потом кафе-мороженое. Сначала
выходило, что вроде хватит, а потом — что нет. И на мороженое надо, на новую
заколку, и на новую сумочку.

Люда видела — такие сумочки продаются детские, а там много всякой детской
косметики, и лак есть, и помада, и тени. Все на основе детского крема. Таким
малявкам всегда интересно. Люда улыбается очень довольная — вот Аньку ждет
сюрприз. Люда засыпает, и снится ей счастливый и радостный сон — кружева.
Конфеты. И Аня в кружевах кружится, и конфеты подбрасывает в воздух пригоршнями,
и смеется, смеется.

И мама Анина засыпает, и ей тоже снится счастливый сон, что у Светки все
плохо, и Владик уходит он нее, возвращается к Ире. А Ира встречает его в
кружевном платьице, сажает за стол и угощает конфетами, он ест и конфеты, и
пирожные ест, а Ира такая счастливая и смеется, смеется. Счастливые сны снятся
всю ночь. Счастливые сны — счастливым людям. Кружева, конфеты, качели и
воздушные шарики. Зеленые шарики, желтые, красные... И летят они высоко —
высоко, высоко в небо, летят и летят, как птицы.

Метки:
baikalpress_id:  47 582