Чай или кофе, черный, без сахара

Жил Сева в общем хорошо. Иногда — терпимо, но в целом — очень даже неплохо. Жил он со своей женой Любой и дочкой Надей. А потом вдруг началось. Друзья, один за другим, стали менять своих старых жен на новых. И новые эти не всегда были молодые, длинноногие и худые блондинки.

 Не все эти новые были даже обеспеченными. Но жизнь-то! Жизнь-то у них
начиналась новая, менялось все у Севиных друзей. А Сева один оставался в своей
старой жизни, старой квартире со старыми окнами, завешанными старыми выцветшими
шторами.

Сева в свои сорок лет стал ощущать угнетающее течение его быстропроходящего
времени. Что-то вроде того, что едет он в поезде, вагон — так себе, стремный
вагончик, немыто когда все. Пыльно, проводники когда с опухшими от недельного
пьянства физиономиями. А мимо-то! Мимо проплывают торжественно города, залитые
огнями. И музыка там, да вот даже и симфоническая. Ну да, может, ему чудится,
что на тех привокзальных площадях оркестры играют что-то лирическое, тянущее
душу. Дамы прогуливаются среди цветников, собачки, непременно породистые, детки
чистенькие смирненько на скамеечках сидят с раскрытыми книжками. А если и идет
где торговля, то исключительно мороженым и прохладительными, не обязательно
спиртными напитками. А Сева пялится из окна своего замызганного вагона. И нет
ему хода на те вокзалы. К тем цветникам, к тем дамам улыбчивым.

А тут еще собрались у старого его приятеля на день рождения. Предполагалось,
что дружной компанией. Сева притащился со всем семейством. Но дочка Надя,
осмотревшись в поисках чего интересного, быстро похватала куски на кухне и
благоразумно исчезла. А Сева остался с женой Любой, чтоб весело праздновать,
выпивать, закусывать и наслаждаться беседами. А какие уж там беседы, как-то
получилось не до бесед, потому что все гости эти, друзья семьи, притащились как
раз с новыми женами, а из старых оказались только Севина жена и как раз жена
именинника Оля. И эти все прибывают, и все в голос: «Знакомьтесь...» — и хохотки
двусмысленные. И у жены именинника Оли хватило еще сил, чтоб подать закуски и
даже горячее, а дальше они закрылись на кухне, Севина Люба и хозяйка Оля. Так и
напивались там, а потом Оля устроила бунт — бессмысленный и беспощадный.

Вроде того что: вас, вот вас конкретно, и вас сюда никто не звал — это в
глаза вообще-то ни в чем не повинным гостьям. У которых, правда, название —
новая жена Валеры, новая жена Вовы, новейшая жена Славы и так далее. И эти жены
новые между собой: курлы-курлы. А Люба с Олей, хозяйкой, сидят на кухне
практически как прислуга. Это Люба Оле сказала: «Мы сидим здесь как прислуга.
Подай, принеси и чего изволите». То есть Люба не по злобе, конечно, а по дури,
по выпитому, предложила Оле обидеться, что ее так используют в собственном доме.
При том что сам именинник, Олин как раз муж Костя, раздухарился и давай
командовать: а того нам добавить, а того дорезать, и курите, девчонки, здесь.
Когда не было такого правила, чтоб курить в этой комнате. Потому что обои
бумажные, тюль, гардины, книжки. А ковер на полу? И все же мгновенно впитывает
табачный запах и не выводится потом месяц!

Месяц стоит дым столбом. Хотя есть проверенный способ уничтожения этого
послевкусия гулянок с курением — повесить мокрую, отжатую, конечно, простыню или
большое банное полотенце посреди комнаты. Вроде как табак, знающие люди говорят,
впитывает. Еще есть способ — когда куришь, свечки зажигать, тогда меньше дыму.
Это точно, проверено. Ну и противотабачные дезодоранты. Ладно, способы есть,
никто не спорит, но все равно, даже если ты именинник, спроси у жены: «Можно
девчонки здесь покурят?» Даже не так, а: «Можно, Оля, гости здесь будут курить?
Мы балкон откроем». А они балкон открыли, а эти, которые новые жены, еще и
повизгивают: ой, сквозняк! Ой, меня продует! Ну, конечно, они вырядились во все
откровенно-декольтированное. Хотя если вспомнить и самих Олю и Любу, то они тоже
не особо глухие свитера предпочитали носить в молодом, а особенно невестином,
возрасте. Так что на этих молодух нечего собак спускать. Но все равно, есть же
этикет. Первый раз в доме, и потом, зачем надевать пляжные сарафаны? Пусть даже
из ткани металлик, что говорит о том, что у сарафана предназначение не по пляжу
ходить, а по вечеринками таскаться. Платье-коктейль. Но есть же этикет, сколько
раз говорить.

Так что получилось то, что получилось, что впоследствии именинник назвал:
бастуете? Это когда он за очередной бутылкой в холодильник полез, а там на кухне
сидят такие две, уже изрядно поддатые, Оля и Люба. Злые как собаки. Он так и
сказал им весело: чего вы такие злые как собаки. А как еще сидеть, если из
комнаты несется: «Оль, разогрей нам еще соляночки, мужиков на супчик потянуло!»
То, есть значит, это Оле вставать из-за этого кухонного стола, мусорного, что
естественно, где там навалено всего: салфетки мятые и в упаковках, вилки, ложки
какие-то дополнительные, фужеры, банки открытые и консервные ножи, и куча всяких
обрезков. И всего куча. И они сидят, две подруги, и надираются скорбно. А муж
еще и командует: эту посуду убери и принеси горячего супа-солянки.

И чтоб по новой для этого супа все сервировать, то есть искать, где они,
суповые миски, и все, чтоб прилично подать, чтоб под суповую тарелку — еще одну
тарелку. И опять искать, где хлеб бородинский. Потому что муж оттуда же, из
комнаты, кричит, чтоб к солянке непременно подали хлеб бородинский. Он же
покупал. А где этот пакет с хлебом? В такой неразберихе ничего не найдешь, на
таких крошечных пространствах. А тут еще две эти, которые в сарафанах из
люрекса, на своих каблуках, а у одной еще четко видно, что там никакие не
колготки у нее, а, с ума сойти, чулки короткие, как у профуры. И профура ничуть
не стесняется, что узорчатый край чулка виден, она, наоборот, практически ногу
за ногу — на подоконнике. Каблучищи, помада, главное, в цвет каблука.

Платье синее, туфли на шпильке красные, помада красная, лак на ногтях синий.
А у хозяйки Оли и у ее подруги Любы уже в глазах темно — неизвестно, где они
сами находятся. На каком таком званом обеде, в честь кого обед, в конце концов.
А мимо дефилируют эти девки. Неизвестно, кто они вообще. И вежливо, вежливо так
обращаются уже к ним обеим во множественном числе, что такие вы молодцы! Так все
вкусно и так все приготовлено, я так не умею, у нас только бабушка умеет. А мы с
мамой вообще не знаем, как плита включается и где кулинарные книги в доме. Хотя
сейчас в Интернете все написано. И пальцем с синим ногтем она в воздухе рисует
воображаемые кнопки, показывает, где там у них Интернет и что в том Интернете.

Ну тогда Севина жена Люба все-таки нашла в себе силы пойти и собрать посуду,
и все таскала и таскала эту посуду, и мыла, и мыла. Хотя хозяйка Оля говорила:
брось, что, в доме посуды нет? Но это раньше так было, когда оторваться нельзя
от беседы и всего прочего, чтобы отвлекаться на мытье. Все потом, а тут лучше
все-таки чем-то себя занять. Что сидеть за столом, где ты себя никем не
чувствуешь? И все внимание — этим новым и, главное, Сева, муж, сто лет родной
человек, который и в горе и в радости, тоже буквально рот ведь открыл, и его
глаза перебегают с одного смеющегося нового женского лица на другое. И, главное,
эти новые жены, они так внимательны, предупредительны друг к дружке.

Даже никто и виду не подает, что кто-то кому-то завидует. Даже эти, которые и
не сильно молодые. Одна даже сильно постарше, вроде психологиня, такая очкастая
и толстоватая. Но все равно и на нее смотрят с одобрением, и она, похоже, себя
чувствует в своей тарелке, советы раздает направо и налево. Еще в разговор
непринужденно так вступает врачиха, тоже чего-то умного говорит про лечебную
физкультуру. А Оля, хозяйка, со своей подругой Любой ходят туда-сюда, из кухни
на кухню: «Позвольте, я вот эту салфеточку заберу» и «Подайте мне вашу
пепельницу, я окурки вытряхну».

Ну а под десерт Оля устроила все-таки представление, а у Любы уже ни на что
не было сил. Поэтому она позорно бросила подругу и бежала с поля боя, даже
забыла пакет с туфлями. Он там, в Олиной прихожей, долго валялся, Оля еще
выбросить хотела, думала, что профуры забыли, но вовремя вспомнила, что вот эти
староватые замшевые туфли, набойки надо срочно менять, это туфли Любы — на все
случае жизни. Единственный плюс, что удобные. Но если следовать этому, то самое
удобное — домашние тапки. И что, всем тогда в тапки? Ради удобства?

Сева буквально через полчаса вслед за женой отправился. И жена Люба еще его
долго пилила этими тридцатью минутами: где он был и так далее. А Сева глупо
объяснял, что пил чай, допивал его чуть ли не в прихожей и на улицу выскочил
даже с куском пирога. А Люба еще спросила с издевкой: «С чем пирог?», а Сева
доверчиво ответил, что с творогом, яблоками и брусникой.

Ну, в общем, такая гулянка вышла глупая, Оля с мужем потом вдрызг
разругались. Муж ее, Костя, уехал жить на дачу, и жил там месяц. Но Оля вовремя
спохватилась, сама поехала за ним и вывезла его на такси. Хотя таксист
затребовал астрономическую сумму за проезд по бездорожью. Но таксисты всегда так
— видят, что человек на грани и готов платить. Тоже ведь инженеры человеческих
душ — едет такой, расспрашивает участливо: «Что с вами, девушка?», а потом бряк
— шесть счетчиков. Психи все, психи и есть.

Ну вот такая история компании, которая дружила себе дружила, по-мушкетерски,
времена студенчества, первых получек и первых покупок. Первых этих новорожденных
мальчиков и девочек в бедняцких кульках забирали из роддома. И игрушки покупали
бедненькие, какие были. Ну и так далее все слова — какие все были счастливые. А
потом, с появлением новых женщин в жизни мужчин, эти мальчики и девочки,
подросшие и выросшие, стали для своих папаш отходить на какие-то совсем дальние,
далекие планы. Время стало совсем многослойным — то есть вроде детей любим,
никто же ни от кого не отказался! Но деньги на их содержание урезаются до
минимума, времени на воспитание не остается. А потом еще и эти, новые, тоже
начинают заговаривать уже о своих младенчиках. И новые младенчики действительно
появляются на свет Божий.

А предыдущие, подросшие детки от предыдущих жен, куда-то уходят, натурально
взявшись за руки. Уходят из жизни этих мужчин. И как ты ни звони, как ни стучи в
дверь папину потом, никто не откроет, никто не ответит по телефону. Не спросит:
ну как ты, сынок; как ты, дочка. И все кажется, что найдется время, найдется
обязательно, чтоб расспросить хорошенько дочку или сына. Отправиться куда-то, да
вот даже и в путешествие, вот даже — во Вьетнам! И накупить всего: игрушек,
книжек, тряпок. Еды! Вкусной еды!!! Но все потом, потом, потому что вон сколько
сразу трат. Это если квартиры брать, новое жилье. И меняются, размениваются
квартиры, бьются люди за каждый метр, словно не родные недавно еще люди, а враги
смертельные. И высчитывается каждая алиментная копеечка...

А вдруг в кино чего-то такое покажут, что-то приснится потом под утро: чьи-то
лица, какие-то бедненькие игрушки из дешевой пластмассы, веселая очередь в
молочную кухню, какой-то тебе творожок дадут в мокрой бумажке. И зубик детский,
молочно-фарфоровый. И ручки хватали за палец, цепко. И что-то снится еще. А что
остается? После всех снов? Трусость, вялость и нерешительность, подлое уклонение
от встреч, от прямых обязанностей...

А что Сева? А Сева тоже начал чего-то по сторонам осматриваться, башкой
крутить, на проходящих женщин заглядываться, прикидывать: как вот с этой было
бы, вон идет, рыжая в зеленых сапогах, или вот с этой, в красном плаще. Домой с
работы шел теперь пешком, покуривал и насвистывал, сидел подолгу на лавочках в
сквере, щурился на проходящих, оценивал, неважно, сколько там лет, глазами
провожал — кто в сапогах-ботфортах, кто в кроссовках. Все разные.

Вот так и увидел он однажды свою дочку Надю. Надя шла быстро-быстро, не
замечая никого вокруг. Опустилась на скамейку, к ней подбежала девочка, ее
ровесница. Они начали что-то живо доставать из большого пакета, который Надя
принесла с собой. Мелькали какие-то тряпки, обувки. Большой был пакет, Надя с
трудом доволокла его. В Надиной подружке Сева узнал дочку своего давнишнего
приятеля, с которым не виделся лет пять. По слухам, у него новая молодая жена и
новых уже двое детей. А эта девочка часто с отцом и матерью бывала у них в доме,
давным-давно. И как еще Сева в этой хмурой худой девочке смог узнать когда-то
веселую хохотушку. Когда-то он дружил с ее отцом, они столько времени проводили
вместе. На девочке — Сева вспомнил ее имя, Аня, — был надет знакомый синий
пуховик.

Пуховик этот Сева сам привез Наде, когда ездил в командировку в Маньчжурию.
Он очень хорошо помнил, как покупал его — синий пуховик с желтым капюшоном.
Потому Надя рассказала трагическую историю о том, что пуховик у нее украли в
школьной раздевалке. Сева потом еще хотел пойти в школу, разобраться что к чему,
но как-то все забылось. И Люба тогда промолчала, быстренько купили Наде новую
куртку, и история забылась. А сейчас Сева увидел, что все, что на Ане — вся
одежда, вся, вплоть до сапожек и синих вельветовых брюк — вся одежда Надина.
Сева быстро встал, быстро-быстро пошел не оглядываясь, потом шаг ускорил, потом
побежал. Так и бежал и бежал до самого своего дома.

Дверь открыла жена Люба. Жена была прежней, квартира была старой. Вон даже
окна они никак не соберутся заменить. Жена сказала привычную фразу, которую Сева
слышал уже полтора десятка лет: «Быстро переодевайся, мой руки и за стол, тебе
чай или кофе?» Хотя она очень хорошо знает, что Сева пьет чай, чай с чем-нибудь
сладеньким. А потом уже, когда они сядут перед теликом и начнут дежурно
переругиваться, какой канал смотреть, Сева попросит: «Люба, а свари нам по
кофейку». И Люба пойдет и сварит им кофе, черный без сахара.

Метки:
baikalpress_id:  47 574