Один мужчина. Одна женщина

В отпуск Степановы собирались основательно. Оля на листке бумаги писала: папа, мама, Даша, общее. Вещи папы, вещи мамы, вещи их дочки. А общее? Это зубная паста, шампуни, кремы, это помимо непосредственно Олиной косметики и Костиных кремов для бритья, общие кремы — это детский, крем для обуви, губки, зонты.

Хотя Костина мать каждый раз возмущалась, зачем они волокут такую тяжесть, неужели у нее в доме не найдется рулона туалетной бумаги для них, одежной щетки, с ума сойти, полотенец, и наконец, зонтов на случай дождя. Кстати, эти зонты — большой Костин и маленький Дашкин — обычно никогда и не вынимались из сумок. Сумок было три. Самая большая — Олина. Потому что все общее она складывала туда. И к сумкам добавлялся еще большой пакет с продуктами, хотя до станции, где они выходили, чтоб пересесть в автобус, чтоб автобус их довез до тихого полугородка-полудеревни, где жила Костина мать, ехать на поезде двое суток.

Костя все рвался в вагон-ресторан, а Даша кричала, что хочет вон тех пирожков вон у той бабушки. Бабушки бегали вдоль вагона и размахивала кульками с выпечкой. А Оля возмущалась, что она и так всего наготовила, и пока они не съедят курицу, не съедят эти два десятка вареных яиц, никаких ресторанов! А пирожков она сама кому пекла, жарила? Вот пирожки, пожалуйста, тут и с капустой, и с картошкой, и с мясом, и нечего заразу цеплять у каких-то сомнительных бабок. Но бабки сладко улыбались, Даша устраивала концерт, заканчивалось тем, что они здоровый свой пакет с едой привозили Костиной матери и она скармливала все соседской собаке, потому что ее пес Бонька от привезенных гостинцев отказывался категорически. И так из года в год.

Оля жарила курицу. Оля пекла пирожки. Оля варила яйца, а в поезде они шли в вагон-ресторан, и Даша, которую дома заставить съесть тарелку супа — целое дело, с удовольствием уплетала борщ из алюминиевой миски и просила добавки. А Оля в очередной раз давала себе слово, что уж в следующий раз — никакой вареной картошки в дорогу, яиц и этой несчастной курицы. И пирожков. Но каждый раз ей казалось, что вот сядут они в поезд, а там голодуха, никаких разносчиков еды по вагонам, этих корзиночек с кефиром, ни печенья у проводников не допросишься, ни чаю в пакетиках.

Кстати, потом, среди зимы, Даша вдруг вспоминала, какие пирожки мама жарила тогда в дорогу вкусные, и требовала, чтоб мать испекла срочно — вот такие чтоб маленькие, как в поезде. Список вещей пополнялся. Что-то вычеркивалось. Какая-то пара обуви вынималась, заменялась на сандалии. Косте вот лучше поехать в кроссовках, а туфли в сумку. Хотя так ни разу туфли Костей и не надевались. И свои две пары босоножек — красные под сарафан, синие под белый костюм с матросским воротником — Оля тоже не доставала из сумки. Так в шлепанцах они и ходили с Дашей весь месяц. Из нарядов — только футболки и менялись.

И пока Оля бегала по магазинам, что-то покупала, собственно основное — подарки свекрови и многочисленной Костиной родне, выяснилось, что поедут они вдвоем с Дашей. Потому что у Кости на работе аврал, начальник просил повременить с отъездом. Хотя бы на неделю. Костин билет пришлось сдавать, Оля расстроилась, Костя расстроился. Одна Даша веселилась в ожидании перемен. Но пекла, жарила, варила в дорогу Оля по-прежнему на троих. Думать приходилось еще о том, как тут, в сильнейшей голодовке, будет мучиться Костя. И таким образом куриц пришлось жарить две, и пирогов печь, и всего, и еще супу, и котлет, и прочее, прочее. Каждая нормальная женщина так поступает. Вот они уехали. А Костя остался. Правда, можно еще вспомнить, что, перед тем как поезд тронулся, Костя вдруг обнял жену и прошептал: «Не уезжай». А Оля тогда испытала странное желание схватить дочку и выскочить из вагона. Но все как всегда — ничего мы не слышим, не слышим шепота, не слышим своего сердца. И вагоны покатились, покатились, и Костя как пацан вдруг побежал за поездом, и бежал бы так, и бежал вдогонку, стараясь что-то успеть. А потом остановился, перевел дыхание и пошел к трамваю.

На работе была работа, и неделю — работа, и еще неделю. Начальник, встретив Костю, умоляюще чего-то кривил лицом, извинялся. Мол, выручай парень, и парень выручал. И когда наконец можно было идти за билетом, чтоб хоть на неделю поспеть к своим, верхняя придурочная соседка Рита, в очередной раз замечтавшись перед телевизором, набрала себе полную ванну воды. Ну, а потом вся вода хлынула на пол, а Рита все сидела и сидела перед ящиком, пожевывая свой жареный картофель прямо со сковородки, пока не стали долбить в дверь. И не Костя это был, Костя-то на работе, а совсем нижние, под Костиной квартирой, соседи. А Рита в своей вечной манере тормозной меланхолички отказывалась признавать, что это она устроила потоп. Не переставая жевать картошку, она плела, что у нее все в порядке, сами смотрите. Посмотрели. А у Риты всегдашнее объяснение — задумалась.

Началась нервная пора ремонтов, потому что там перемкнуло еще проводку, и все квартиры по стояку несколько дней были без электричества. А Рите хоть кол на голове теши, нервы, как у лесоруба, она собралась и уехала к каким-то своим родственникам, уже там досматривать свои сериалы, грезить и «задумываться». Или устраивать потопы, хотя, наверное, тамошние родственники бдительно следят, чтобы Рита не устроила теперь уже у них какие-то свои эксперименты с водой. Школьная загадка — если в обычную ванну влить воду, которая полагается пяти ванным, сколько это будет в сухом остатке? Ну, сколько бабла потратят соседи, чтобы привести свои квартиры хоть в какое-то подобие жилья? А не бомжатника. Кстати, у самой Риты очень хитро все устроено — кафель на полу и небольшой такой хорошенький слив, ее сыновья постарались. Смотри, мамка, ящик, а водичка пусть течет на головы соседям.

Вот Костя чего-то ремонтировал, и уже было совсем ясно, что никуда уже он не поедет. Он слышал расстроенный голос Ольги по телефону, чувствовал угрызения совести. Но что поделать, она и сама понимала, что он не от дури устроил себе эти каникулы, а исключительно из-за форсмажорных обстоятельств.

Но Ольга же не психопатка какая, она старалась все понять и бодро рапортовала мужу по телефону: ходили на речку, ходили за грибами, варили варенье. И сколько банок. И были в гостях у твоей двоюродной сестры Маши, твоей родной сестры Нади, еще и тетку Галю навестили, и другую тетку Галю. И все хорошо принимают. И Дашку совсем избаловали. И много этих подробностей и мелких событий. Потому что летом всегда события. И потом долгие годы Оля будет вспоминать то лето, ее последнее лето, проведенное с родными Кости... Потому что все однажды кончается. Вот так и у Кости закончилась его семейная с Олей и Дашей жизнь. Потому что он встретил Аню, и закрутилось у них, завертелось. И все сразу, и мгновенно, в минуту, и он переехал к ней. Тем более что сумка с его барахлом была собрана. Оля же все тогда, перед отпуском сама же и собрала.

Так что не надо было башку ломать, на первое время там всего хватило. А за остальными шмотками он приехал уже осенью, потому что не будешь же рассекать по городу в летних футболках и обуви под названием мокасины, которые, собственно, носить надо на босу ногу. А не с носками, как предпочитают местные джентльмены. Первый год Оля много плакала. Придет с работы, ляжет и плачет, плачет. Потом притихнет ненадолго перед возвращением Даши из школы, держалась она при дочери, а когда оставалась одна — опять в слезы. Какие-то подружки к ней приходили, утешали, говорили самые верные слова на свете — что все мужики козлы. Оля послушно кивала, соглашалась, что да, все без исключения козлы. А в сердце не было ни злобы, ни презрения. Одно тихое недоумение — почему так? Словно кто-то маленький сидел в ней, всплескивал ручками и всхлипывал — почему ее бросили?

Костина мать, узнав о случившемся, попробовала однажды поговорить с ней по телефону, но, услышав Олины слезы, сама стала плакать. Разговора не получилось. Потом были еще две попытки, опять слезы, поэтому свекровь решила больше не звонить Оле, про Дашу не интересоваться, не рвать себе сердце. Ведь можно и так любить — на расстоянии. Многие так любят — глубоко в своем сердце. Проснутся утром и любить начинают, день так у них проходит, и все равно любят, и когда спать укладываются — тоже любят изо всех сил. А вот чтобы позвонить, приехать даже, обнять, посидеть рядом, чаю заварить свежего, в магазин сгонять... Это уже другие силы других источников, и мало у кого они есть. Так что лучше так — молча и на расстоянии. А потом люди же всегда говорят: время лечит. Оля пару раз знакомилась с кавалерами — один сильно молодой, второй сильно старый.

Таким образом, они оба не попадали в такт ее жизни. Ни с одним из них у Оли не было общего прошлого, общих воспоминаний. А это здорово разводит людей. Молодой был молодой, старый был старый. Хотя дело в том, что Оля никак не могла выйти из своего состояния женщины, которая замужем за определенным мужчиной. Ей — определенным. Пусть даже у этого мужчины новая жизнь с новой женщиной. Говорят, что она молодая. Говорят, что красивая. Может, им как-то и удалось обзавестись чем-то своим, общим. Неизвестно. Да Оля, собственно, и не интересовалась. Какой-то в ее жизни случился стоп-кадр. Жизнь застыла и не двигалась, и ее новый день все не начинался. Хотя за окном мелькали, менялись времена года. И одежки менялись.

С ума сойти, даже мода менялась. И времена года — что важно. Стало тепло — надеваем летнее, похолодало — натягиваем сапоги. А зато Даша выросла и сказала однажды: «А знаешь что, мама, пойду-ка я поживу с одним мальчиком Ваней. Его родители не против. А ты как?» Оля очумело уставилась на дочь, не понимая, о чем это она. Ну, то есть она понимала, что ее дочь окончила школу и отказалась поступать в институт. «Неохота, — сказала, — лучше работать интересно». Даша выросла и «интересно» работала на пятой за два года работе, и она выросла уже настолько, чтобы решить жить с мальчиком Ваней.

А мальчик оказался старорежимным, и как Даша ни смеялась над ним, обвиняя в мещанстве и недостатке воображения, он упрямо настоял на свадьбе. «Что? И машину с пупсами будем заказывать?» «И машину», — кивал мальчик. «И платье с фатой?» «Обязательно!» — настаивал жених. И ведь денег заработал на каких-то уж совсем эклектичных работах — натурально ночами вагоны разгружал. Хотя можно было бы, как все нормальные дети, взять у родителей, у родственников. А насчет когда отдам — так это когда-нибудь. Так что ничего удивительного, что Оля получила однажды затейливую открытку — приглашение на свадьбу. С колечками, цветочками, узорчиками, и обращение — уважаемая Ольга Ивановна... и т. д. Но дело в том, что такую же открытку-приглашение получил и отец невесты! Так что пришлось этому отцу, этому Косте, пережив несколько минут шока, носиться по магазинам, высматривая подарки. Потом что-то плести своей молодой и красивой, какие-то объяснения сочинять, почему он не может взять ее на свадьбу дочери. Был там, конечно, небольшой скандал. Но Косте пришлось пойти и на скандал, потому что представить, что он явился под руку с молодой и красивой... Явиться к дочери, которую он не видел десять лет, с посторонней тетенькой?

Ну, про свадьбу рассказывать бесполезно. Потому что можно дать только представление, это как мгновенные фотки, такие любительские, смазанные немножко. Не очень хорошего качества. Но если присмотреться, на этих фотках можно заметить, что среди общего бестолкового веселья есть два совершенно растерянных лица — одной женщины и одного мужчины. Он смотрит на нее, не отрываясь, она на него — не отводит глаз. Если все фотографии сложить по порядку, можно даже увидеть, как на заднем плане, пока молодые веселятся, пляшут и поют, один мужчина и одна женщина двигаются навстречу друг другу. Вот между ними осталось метров десять, вот пять, вот три. Вот они стоят уже друг против друга. Вот он говорит ей что-то, и она слушает его, опустив голову.

Вот она поднимает голову и смотрит ему в глаза долгим своим, долгим взглядом. А дальше толпа все заслоняет, и только вдалеке можно заметить, как мелькнул край платья, и кто-то быстро уходит, ускользает кто-то, двое, мужчина придерживает дверь, и женщина исчезает. И все. И они уехали. Понятно, что к той, другой, молодой, красивой, Костя уже не вернется никогда. Зачем человеку куда-то идти, когда у него все есть здесь. Как было когда-то, как будет. Чем сердце успокоится. Мы, конечно, не станем лезть к ним, подслушивать слова примирения, замирения. И правда, чего время терять на разборки? Жить надо, и жить надо с теми, кто любит и ждет. Никого больше — только один мужчина и только одна женщина.

Метки:
baikalpress_id:  47 544