Колыбель для кошки

Валеру жена выгнала из дома. Она, конечно, не первый раз так кричала — уходиуходиуходи, в одно слово. И он — когда уходил, когда оставался, мирились потом, доругивались до следующего раза. Причины для этого «уходиуходиуходи» всякий раз были разные.

Сейчас Ксения придумала, что он подлец и ищет только развлечений, а Валера лепетал, что он предупредил ее про «развлечения» заранее. А на взгляд Ксении, он как раз уводил разговор в сторону от обсуждений темных сторон его личности. А Валера бубнил, что не о развлечениях шла речь, а о корпоративном мероприятии, он вроде как обязан был там присутствовать, день рождения у полузама, т. е. Семенов — и. о., следовательно почти начальник. И хорошо бы отношения с ним не портить, это она должна понимать, а то, что Ксюшу не взял с собой, так там только члены коллектива, без жен. Свои.

Это «свои» Ксению особенно допекло, пошел разговор о «своих» и «чужих», припоминалось старое — обиды, обиды, обиды. А Ксюша пошла кричать, что зачем, конечно, им там жены, когда там и Алка была, и Дашка, а они наверняка своих подруг-халд притащили. А Валера терпеливо опять нудил, что предупреждал. И все по новой. У попа была собака. Да, собственно, он пришел рано, как раз сразу, как она позвонила. Ксения выцепила Валеру, хотя Валера трубку не брал сознательно — это Ксения утверждала, а Валера стоял на своем: звонка не слышал, телефон разрядился. А потом телефон заработал, то есть все-таки получается, что была возможность дозвониться. А если бы с чужого позвонить, предупредить. «Я предупреждал!!!» Значит, телефон каким-то волшебным образом все-таки заработал — не слышала его Ксения.

И опять кричала и кричала. Кричать она начала, когда он пришел в девять вечера, кричала и в десять, и в одиннадцать, потом устала, решила передохнуть, спасть пошла. Наутро вроде ничего, позавтракали, она язвила только, осторожно расспрашивала. А когда Валера простодушно все-таки попался — стал доверчиво отвечать на вопросы, чем угощали, и наивный Валера стал подробно перечислять, что семеновская жена на стол подавала. И вдруг Ксения увидела это: в глазах его промелькнуло — жаль, что рано ушел, там еще торт оставался, красивый, Валера видел, на подоконнике на кухне стоял, и пирог яблочный с корицей.

Откуда узнал про корицу? Так запах по всей квартире. Тут Ксения опять вспылила, закричала свое традиционное «уходиуходиуходи». Потому что понятно, что все разговоры про угощения и запахи тортов и пирогов — это он специально, чтобы ее оскорбить, задеть, уколоть, потому что Ксюша готовить не умеет, не любит, и если вам надо, вы и готовьте. Вон сколько передач по телику, и все повара там — сплошь мужики, у плиты стоят, никто не ноет, что хочется чего-то вкусненького.

Как с ума посходили, только бы им есть, есть и есть. С утра до вечера. Лишь бы только утробу набить. И так далее. Валера неохотно поднялся, пошел в прихожую, долго шнуровал там кроссовки, дергал замок на куртке, заедал замок-то. Он как-то зашел в мастерскую, попросил заменить «собачку-бегунок», мастерица оценила — сто двадцать рэ. Валера денег тогда пожалел, решил — сам исправит, сидел потом с этим замком, развлекался, а Ксения привычно и почти беззлобно комментировала: руки-крюки. Наконец замок умудрился застегнуть, потом искал телефон, а из кухни шел список его проступков за всю их долгую семейную жизнь. Десять лет и два года. И дочка одиннадцати лет. Дочку навали Настенькой. Такая у Валеры с Ксенией тогда была нежность в отношениях, что для дочки хотелось и имени такого сказочного, чтоб папа, мама и дочка при них. Как в кино. Как в сказочке.

Валера слонялся по улицам, вспоминал, какое лицо было у Насти, когда утром он подсел к ней за кухонный стол, лицо было обыкновенное, и Валера со стыдом, ставшим уже механическим, чувствовал, что для дочери все стало привычно — их убогая семейная жизнь с дежурными переругиваниями. Потом Валера замерз, решил поехать к матери. У матери сидела ее подруга, соседка Нина. И Валера привычно почувствовал себя и здесь неловко, что притащился без звонка, не предупредил, не купил ничего матери, хоть конфет бы каких или печенья. Хотя мать всегда была ему рада, но радость ее выходила какой-то с чувством вины, неловкости от того, что ввалился, было больше.

Видно было, что Нина пришла надолго, встречались подруги раз в неделю, как раз вот по субботам, чтобы обсудить все, что случилось с ними за неделю, что политику взять, что цены на продукты. Много они о чем могли говорить часами. И Валера знал об этих субботних посиделках, знал, а тут из головы вылетело. Мать, конечно, рада была повидаться, но тут тоже надо знать меру и настрой. Человек всегда должен настроиться на определенного человека. И видно было, что мать была настроена на встречу с подругой. «Люблю я тебя, Валера, но лучше бы все-таки в другой день» — ясно читалось в ее глазах. «Вот хоть бы завтра? А, Валерик?» И торопливые вопросы — как вы там, как Настя. И торопливые, не обстоятельные, как ему бы хотелось, ответы Валеры. Что все хорошо, просто замечательно и лучше не бывает.

И опять пошел на улицу, там быстро замерз в своих кроссовках и курточке с дурацким замком. Есть захотел, пожалел, что отказался от чаю. К чаю мать всегда подаст целый набор вкусноты, весь стол уставит. Это у нее называется «чаю попить». И котлеты к чаю, и суп борщ, и винегрет или маринад, и булочек прорву с вареньем подаст, с брусничным. Валера любит брусничное варенье, осенью сам покупает два ведра брусники, привозит матери, чтоб на весь год. А тут Валера от какого-то на себя раздражения и даже раздражения на мать не стал присаживаться к столу, походил по квартире, включил-выключил телевизор, на балкон зачем-то вышел, постоял там, посмотрел на старый двор, в котором вырос. И стал сразу прощаться, сердясь на мать за мелькнувшее в глаза облегчение от того, что наконец уйдет он, а подруга Нина останется. А иначе как — спровадить подругу? И ждать целую неделю интересного рассказа и новостей? У Нины всегда что-то интересное случается, хоть ее мужа взять, хоть работу. Нина в парикмахерской работает, что важно, потому что после всех разговоров и обсуждений она же мать еще и подстрижет, и покрасит. Так что Валера, точно, не вовремя.

На пределе уже перекипевшего раздражения, холода, голода и тоски Валера вдруг набрал телефон Семенова, спросил что-то, а Семенов, не отвечая на неловкие Валерины вопросы, стал звать его в гости. Валера слышал: Семенов говорил искренне и звал от души. Он и встретил его, раскинув руки для теплых объятий, за плечом Семенова маячила улыбающаяся жена Семенова, какие-то незнакомые еще женщины. Выпивали и закусывали вчерашним недопитым и недоеденным. Есть такая особая прелесть в этих столах — когда на второй день после гулянки. Когда остались очень ничего себе салаты и холодец, а уж курица и котлеты на следующий после торжества день — что-то особенное.

Угощались без церемоний. Аня Семенова заставила стол всем, что имелось в холодильнике, холодец — прямо в лотке, холодные котлеты к кастрюльке, все вперемешку. Тут же и полторта, и пироги, нарезанные вчера и чуть подсохшие по краям, отчего яблочная начинка даже чуть подвялилась и приобрела особый вкус. Пили, ели и беседовали. Все и сразу. И Семеновы, слаженным дуэтом, и подружки Ани — приятные женщины числом три, какие-то ее бывшие то ли одноклассницы, то ли одногруппницы.

Подружки Ани умеренно кокетничали с Валерой, а Валера как-то быстро наелся, напился и запечалился. Он сидел в хорошей компании среди хороших и добрых людей и грустил, что жизнь идет не так, как мечталось, что сам Валера — скучный и робкий. А может — ленивый. А может... Вот какой он, Валера? Ему захотелось хорошенько порасспросить какого-то умного и непременно чуткого человека, рассказать ему все, совета попросить. Очень умной и чуткой оказалась женщина Люба. Люба сидела рядом и внимательно слушала тянувший на Нобелевскую премию рассказ — откровение Валеры, что человек все потребляет и потребляет, берет и берет, а ничего не отдает. Вот хотя бы взять эту курицу, сначала яйцо, потом курица, потом ее откормили, поймали, и пожалуйста, пожарили и подали на стол.

Здесь Валере стало так жалко курицу, что он даже захотел отодвинуть тарелку... Но аромат! А вкус? Коричневатая пупырчатая шкурка, хорошо прожаренное мяско. Валера, утерев слезы, съел кусок и еще взял. Потом они всей гурьбой отправились на выход. Пока спускались по лестницы, две подруги куда-то испарились, так что из подъезда Валера вышел с Любой. Люба крепко держала его под руку, и непонятно было — кто кого поддерживает. Сразу же и выяснилось, что Люба живет неподалеку, если дворами, то через три дома. Валера принялся считать дома, потом сбился, потом просто шел, полностью доверив Любе провожание.

Потом они застряли на какой-то детской площадке, Валере непременно хотелось прокатить Любу на карусельке. Люба неохотно втиснулась в детское сиденье, но Валера не замечал ее недовольства, он разгонял и разгонял карусельку. А Люба сидела, приклеив к лицу улыбку, думая, когда закончится эта затянувшаяся прелюдия и они перейдут, наконец, к главному — к задушевным разговорам про жизнь. Разговаривать Люба планировала про свою не очень чтобы счастливую жизнь, и если бы не счастливые моменты, которые все-таки бывают, потому что счастье — это и есть моменты... В холодильнике стоял симпатичный графинчик, так что для долгого и дружеского разговора было все. Была Люба, была ее пустая на сегодня квартира, муж уехал в командировку в прошлый понедельник. Оставалось только ждать, когда Валера наиграется в мальчиков и девочек. Наверное, он так за ней своеобразно ухаживает, — польщено подумала Люба и успокоилась.

Наконец Валера устал, Люба с трудом встала на ноги, голова после каруселькиного кружения тоже крутилась. Люба, стараясь быть легкой и женственной, прихватила под руку Валеру и, уже теряя терпение, потянула его быстрей к подъезду. Валера упирался и все твердил, что здесь кто-то плачет. Люба тоже слышала чье-то мяуканье, но кошки и собаки ее всегда раздражали. Даже маленькие, даже очень маленькие. Ну и что теперь? Что, мы начнем собирать всех бездомных животных по дворам? «Вот прямо сегодня и начнем», — пообещал Валера. Они прибавили шагу, Люба быстренько скользнула в подъезд, шепнув Валере, чтоб не шумел. «Почему? — удивился Валера. — Потому что поздно, да?» Люба улыбнулась покровительственно — ах ты недотепа. Потом открыла свою дверь на четвертом этаже, прошла первой, включила свет, улыбнулась Валере томной улыбкой, Валера на ее улыбку ответил тоже улыбкой, мол, как же, как же, и мне приятно. А потом так и сказал, шепотом, как велела Люба, чтоб не шуметь: «Было очень приятно». И пошел вниз по лестнице. Люба остолбенела. Как же так? Ведь весь вечер... Ведь потом пошел с ней... Ведь еще на детской площадке...

Когда он катал ее на этой грязной и узкой карусели, когда сидела она, втиснувшись в детское сиденье, думая только об одном — как бы не порвать колготки, за которые плачено почти четыреста рэ. Такие колготки, с утягивающим эффектом, вариант грации. Четыреста рэ — на один раз? Слишком круто. И тут он уходит? Этот олух, на которого она потратила свое время, свои силы. Он же весь вечер говорил именно с ней, рассказывал все свое самое сокровенное, про детство. А когда мужик говорит про детство и еще про мать, значит... Он ее выбрал! Ее! У него в глазах, в движениях был интерес именно к ней, не к Аньке Семеновой, которая дура, наставит жрачки и думает, что все мужики — ее, у ног валяются. Этот Валера выбрал ее, а не разведенку Ирку, которая кофты носит с вырезом до пупа, так мужиков ловит, а они на ее прелести — ноль внимания. Валера не Марину-зануду выбрал. Марина нудит про интересное, про фильмы, книжки, а сама последний раз мужика как раз в кино и видела. Ведь Валера весь вечер только на нее, на Любу, и смотрел, девки как жабы ускакали недовольные. Позавидовали, небось, и ушли сплетничать. И сейчас он уходит?

Люба побежала за ним, потянула за рукав, а Валера посмотрел на нее, как на незнакомого человека или малознакомого и докучливого, руку вырвал с силой и побежал, и побежал по двору. Люба вышла с сигаретой на балкон и смотрела, как странный этот Валера ходит там и кричит громко — кыс, кыс. Потом его тень мелькнула к гаражам, и скоро он вышел на свет фонаря, прижимая к груди маленького котенка. Люба хорошо видела все со своего четвертого этажа. Видела, как мужчина, твердо и трезво шагая, ушел за угол. А Люба стояла на своем балконе, курила одну сигарету, потом вторую, ей хотелось плакать, и она привычно подумала: «Это не я плачу, это водка выходит». В такие минуты всегда легче думать про водку.

Валера тихо зашел в дом, тихо снял куртку, решая, как быть с котенком. Котенок жмурился от света, беззвучно открывал маленькую розовую пасть, и зевал. От Ксениного вскрика — «Какая прелесть!» — проснулась Настя. И вся семья еще долго не могла угомониться, решая, куда пристроить на ночлег кота. Настя говорила, что в ее комнате, а Валера с Ксюшей настаивали, что у них. Впрочем, совсем скоро выяснилось, что это никакой не кот, а кошка, и назвали ее Аляской. Как-то само собой подошло ей это имя. Может быть, потому, что с самого утра в воскресенье Ксения поехала в магазин, чтоб купить кошачье приданое. Чтоб горшок нормальный, миску, нет, две миски — для корма и для воды. И колыбельку, настоящий уютный матрасик-постельку Ксюша купила, простеганное одеяльце в форме круглой лодочки. Все купила, вплоть до игрушечных мышей.

Мышки эти были размером с саму их кошку. А потом Ксения подумала, подумала и решительно направилась в отдел мужской одежды. Там они с продавщицей выбрали симпатичную такую теплую куртку. В конце концов, муж у Ксюши один, и ему давно уже пора поменять куртку, старая совсем обтрепалась, и замок этот несчастный. Тем более, продавщица сказала, что «аляски» — они на все времена, никогда из моды не выйдут. Куртка Валере пришлась впору.

Метки:
baikalpress_id:  47 531
Загрузка...