Федино счастье

От сорокапятилетнего непьющего Феди Степанова ушла жена. Через два дня после его дня рождения. Вот так — отпраздновали круглую дату, наговорили тостов, навручали подарков, жена Люба отмыла квартиру после гостей, расставила парадный хрусталь по полкам, отстирала заляпанную вином и закусками скатерть, погладила ее, сложила аккуратно на бельевую полку.

Потом взялась перебирать его шмотки в шкафу, придирчиво оглядывая на предмет оторванных пуговиц, стрелок и незаметных дырочек. И тут навела порядок — все пришила, отутюжила, носки к носкам, трусы к трусам, майки-футболки в стопку. Это пока Федя валялся на диване, жмурясь от удовольствия воспоминаний, связанных с приятными волнениями, когда ему говорили, что и такой он, Федор Иванович, и разэтакий, когда и начальство самолично вызвало в кабинет и там вручило тоже приятный такой на ощупь конвертик. И на работе еще сослуживцы расстарались — сварганили милое, необременительное по деньгам для самого Феди застолье, и подарочки там приятные тоже имелись.

Не канцелярия барахольная, а вполне так увесисто, в смысле стоимости — букетик хороший и набор ручек с непростыми перьями. Вроде, судя по чеку, даже и золотыми. Что уж там писать Федя будет, это уже его личное дело. А дело коллег прислушаться к высказанным не прямо, но твердо пожеланиям юбиляра — хочу, мол... Выдохнул чуть слышно и вызывающе: «Паркер». Ну, «Паркер» не «Паркер», но тоже ничего так себе наборчик — ручка чернильная, ручка шариковая и ручка-карандашик с черным грифельком, запасные в придачу, в подарочной хорошенькой коробочке. Плюс замшевый чехольчик. Славно и респектабельно.

Вот так Федя валялся на диване, вспоминая с одобрением и родственников, что тоже скинулись и вручили денежки, а уж как ими распорядиться — это Федина забота. Федя лежал и прикидывал — чего бы такого прикупить? Хотел даже с Любой обсудить планы, но Любе как-то не до него было, она с озабоченным лицом перекладывала какие-то кофточки свои в пакеты. Зачем-то снимала платья с вешалок и тоже складывала в пакеты, вынимала обувь из коробок, какими-то старыми альбомами с фотографиями трясла, застывая над черно-белыми, потрескавшимися от времени снимками. Какую-то вдруг даже генеральную уборку затеяла, хотя все было хорошо убрано к его празднику.

Вот не поймешь этих женщин, то сидит перед теликом все выходные или с книжкой валяется пустяковой. И по барабану ей, что в квартире бардак, а муж не получает ничего питательнее магазинных пельменей и куска колбасы. Хотя как тут Федя ни ной, что жена должна, что жена обязана, она посмотрит на него таким взглядом, что приходится самому на кухню тащиться и чего-то там соображать на скорую руку. Еще ведь и сама может зайти и спросить невинно, как ни в чем не бывало: «А что это, интересно, у нас на обед?» Федя прямо из себя выходит.

Русским же языком спрашивал: «Будешь яичницу или нет?» Она что-то буркнет в ответ, а когда яичница их двух яичек с колбаской зашкворчит на сливочном маслице и когда Федя ее перчиком и сушеной петрушкой и укропом посыплет, появляется жена, садится напротив и смотрит. Ну, как тут кусок в горло полезет? Еще и спрашивает: «Вкусно?» А как вкусно, когда на тебя так смотрят? Когда прямо считают практически вслух, сколько кусков хлеба с маслом и сыром ты себе приготовил? Спрашивал же — будешь яичницу? Такой обед, сразу все испортить можно. А Люба — ничего, отломит себе кусок от Фединого бутерброда и пошла на выход. А Федя, может, не любит, чтобы от его бутербродов куски отщипывали. Надо тебе — пойди и сделай, что нужно, или попроси нормально. Или чай хотя бы взять.

Федя любит только что заваренный чай, он себе даже специальную кружку-заварник купил. Чтобы вот так захотел чаю — заварил, выпил. А она подойдет, сольет себе всю Федину заварку в чашку, и пошла, как ни в чем не бывало. Федя от Любиной бесцеремонности прямо вот белел, краснел, испариной покрывался, прямо вот слезы почти наворачивались. Опять же, спрашивал же всегда — будешь чай? Он бы тогда в общем чайнике заварил. А Люба никогда не спросит, пойдет и возьмет. Еще и нахамит, вроде того что «в семье живешь, так будь добр, на семью и рассчитывай». Это она к тому, получается, намекает, что если сама берется, то на всех готовит. А сама ведь и не спрашивает никогда — чего бы ты, лично ты, Федя, хотел на обед или на ужин? Что приготовит, то и приходится есть.

Нет, он не против, конечно, ее стряпни. Люба готовит дай Бог каждой хозяйке, и продукты свежие, и первое у нее, и второе. Редко когда супу нет или, там, салатов-маринадов. А то достается другим мужикам — там жены наварят кастрюлю борща на неделю, вот и ешь, давись с воскресенья по воскресенье. Редко у кого вот так, как у Феди в доме, что и суп, и второе, исключая те дни, когда у Любы нет настроения. А так мужики жалуются, что нормальная еда появляется, только когда тещ в гости ждут. Тогда эти жены расстараются для мамаш, показательные ужины устраивают. Приятного аппетита. Мало что мужики сплошь и рядом на вторых ролях. Так что в этом смысле Федя не в обиде. Но все равно посоветоваться-то можно. Это всего касается, не только еды. Затеяла Люба ремонт, к примеру, в прошлом году. У тебя, мол, круглая дата, Федор, гости придут, надо квартиру помаленьку в нормальный вид привести, чтоб самому не позориться перед людьми. Ну, так Феде же некогда было всем заниматься, Люба нудила, нудила, пойдем да пойдем, в смысле обои вместе выберем, и плитку тогда решила еще в ванной менять. А еще пол, ну, там, ерунда всякая, карнизы и шторы, соответственно.

И главное, момент выбирала самый неподходящий. Федя так в свои законные выходные, после рабочей недели, разомлеет перед ящиком, каналы переключает, обводит кружком фильмы или передачи в телевизионной программке, а Люба нудит два часа, пойдем и пойдем. Пока Федя из себя не выходит. И все кончается тем, что она уходит одна, хлопнув дверью. А потом с таким лицом затаскивает в квартиру эти проклятые рулоны обоев, еще какие-то мужики помогают вечно. Коробки тащат и на Федю смотрят, как на мебель, в квартиру идут, а Федю будто не видят. Все вопросы только к Любе — куда, хозяйка, нести?

Федя прямо вот из себя выходил. Простой вопрос — можно было посоветоваться? — вызывал у его законной жены какую-то уже странную реакцию, она прямо вот в голос начинала хохотать. Федя любой реакции ждал, вплоть до обычной — да отстань ты, а Люба только смеяться принималась. Вот это и обижало прежде всего. И противно, что ремонт приходящие мастера сделали так, что не подкопаешься. И главное — не отсвечивал никто. Люба отпуск взяла, и все работы велись, пока Федя на работе сидел. Домой придет, а там никого постороннего, только работа на удивление быстро продвигалась.

Не подкопаешься — вот что обиднее всего. И насчет денег — тоже. Люба, когда затеяла обои да плитку менять, спросила у Феди, сколько он намерен денег потратить на все, Федя почему-то заупрямился, стал отчего-то тянуть, капризничать, вообще отказываться участвовать, в смысле материально. Люба один раз спросила, второй. Федя ждал, что интересный разговор продолжится. Все-таки приятно сознавать, что от него вон сколько всего зависит. Основные деньги-то он в семью приносил, Люба сама предложила давно — на хозяйство давай, а остальное на книжку клади, а то все разлетится, и не вспомним потом, на что. Так что Федя привык, сразу после получки в сберкассу идет, и деньги — на книжку.

А тут он вроде и собрался за деньгами, а Люба вдруг замолчала насчет этих денег, ну, молчит и молчит, он решил, что передумала, а ему и мороки меньше. А оказалось, что она сама как-то выкрутилась, а как — не сказала. Вообще-то у нее самой накоплений никаких, потому что все ее деньги на Таньку уходят, на дочку. Танька замуж вышла, а с родителей все равно тянет: мама, того нет, мама, это нужно. Федя тогда категорически отказал, когда Танька загнула ему насчет материальной подмоги. А Люба — нет. Как это? Они учатся, хоть и подрабатывают, но при такой жизни ни на что не хватит. Федя тогда надеялся, что дочка станет просить, даже умолять, но Танька характером, видно, в мать, к отцу обращаться — это, видите ли, для нее унижение. Ну и оставайся гордой, раз так решила. Федя не жадный, просто он за справедливость.

Все гости тогда на дне рождения очень ремонт в квартире хвалили. Федя промолчал почему-то, что он и гвоздя не вбил сам, как-то не к месту было, да и вообще, у него такое чувство скоро появилось, что он все сам тут придумал и устроил. Ну, может, не сам конкретно, с мужиками. А с какими там мужиками? Какими-то абстрактными. Тем более что сама Люба помалкивала интеллигентно. Вот гости и здесь еще наговорили приятных слов — что и хозяин он, и мужчина, каких поискать, а женщины еще завистливо на Любу смотрели, пока Люба на кухню, из кухни с новым блюдом.

Правда, на следующий день... Но Федя-то в чем виноват? Ну, распсиховался он, ну наговорил лишних слов, но ничего такого, что не смог бы сказать любой человек, если его вывести из себя. Спросить-то можно было? Он так и сказал Любе: «А спросить можно было?» Это когда он увидел, что Люба заполняет какие-то квитанции его новой дареной ручкой? Его пусть не «Паркером», но его ручкой с золотым пером? Да, можно было бы смолчать, улыбнуться, всем своим видом показывая, что ничего страшного, дорогая, что ты без спросу взяла дорогую вещь, ничего, что ты корябаешь новым пером, проверяешь, как пишет ручка на каком-то замызганном газетном листке.

Расписываешь ручку, словно у тебя в руках копеечная пластмассовая дрянь. Да, он взорвался. А Люба молча протянула ему его ручку. Хотя другая бы, не такая толстокожая женщина что-нибудь все равно бы ответила, как-то отреагировала, даже съязвила бы. Вплоть до того — да подавись ты. А она посмотрела на него внимательно, только одно он услышал: «Извини, я как-то не подумала...» А о чем ты подумала, когда... Ну, Федя здесь опять завелся. Чего-то вспоминал, припоминал. Одна обида наскакивала на другую, все лепилось в какие-то комки, слова сталкивались друг с другом. Федя прямо вот затрясся тогда от возмущения. А Люба встала, молча открыла кран и долго ждала, когда протечет вода. С этими новыми трубами она же, когда ремонт затеяла, еще и трубы умудрилась поменять, а с этими новыми трубами теперь приходится ждать, когда потечет нормальная, то есть очень холодная вода. А Федя думал еще, что она сейчас нальет воды и предложит ему, а она выпила полстакана залпом и вышла из кухни. А он остался. Со своей новой ручкой.

Потом она уходила куда-то, видно что-то платить по тем квитанциям. Когда вернулась, взялась перебирать вещи, на следующий день возня с тряпками продолжалась. И уже вечером, когда Федя доедал вкусноту, оставшуюся после банкета, Люба зашла в комнату и выключила телевизор. Федя даже подавился от такой беспардонности. Вот тогда Люба и сказала, что уходит от него. Какой же нелепый разговор начался. Федя начал с крика, орал, какого-то мужика приплел, любовника, сам не верил, что такое возможно, понимал хорошенько, что такие женщины, как Люба, не заводят тайком шашни на стороне, чтобы открыться обманутому мужу. Какое-то другое у них все-таки кино. Но с мужиком, с любовником все стало хотя бы понятно. А так...

Он даже сказал жалобно — как же так, все ведь было отлично. А Люба опять вдруг засмеялась этим новым своим выводившим его из себя смехом, а когда отсмеялась, сказала очень серьезно, даже как-то строго: «Вот так, Федор, и бывает — все идет отлично, просто лучше некуда, но приходит день, и пора уходить».

И ведь действительно ушла. Взяла две сумки со своим барахлом, а еще две или три стояли в коридоре, и она только и сказала мужу, с которым прожила почти двадцать пять лет, что оставшееся заберет Таня. Через пару дней приехала Таня, прошла по квартире, сложила в пакеты забытые матерью флаконы с кремом, расческу, пудреницу. А Федя ходил за дочерью, дергал ее за рукав и ныл: «Ну, Таня, ну, Таня, ну, хоть ты объясни мне...» А дочь отмахивалась равнодушно: «Папа, отстань, а». И ушла, даже Любин ключ от квартиры положила на телефонный столик («Мама просила передать»).

Федя в тот же вечер пригласил своего старого приятеля, и они пили с ним всю ночь, и на следующий день Федя пил уже с другим приятелем. Ему так хотелось выговориться, рассказать про свое горе, но когда обращаешь свои чувства, свою горечь в слова, всегда рискуешь оказаться в дураках. Никто не услышит горечи, а услышит обиду. Сидит сорокапятилетний полнеющий болван и жалуется, жалуется.

Через год Федя успокоился и женился на хорошей женщине. Когда Таня приходит навестить отца, она хмурится, словно ей неприятно слышать это поминутное — Федя сказал, Федя сделал, но, взглянув на него, Таня понимает, что он сейчас совершенно счастлив, может быть так, как никогда в жизни. И счастье его долгое и настоящее, и никогда уже, никогда не кончится.

Метки:
baikalpress_id:  47 459