Аплодисменты для Люси

Люся едет в электричке с неудавшегося свидания. Нет, не с неудавшегося, а с неслучившегося. Удалось — не удалось, случилось — не случилось... Люся морщится, краснеет, вспоминая весь этот дурацкий день, про который хочется сказать: лучше бы его не было! Если еще неделю назад сказали бы ей, что вот она, Людмила Васильевна, будет назначать какие-то дурацкие тайные встречи не нужному ей совершенно мужику, причем женатому, да не поверила бы: чтоб вот так суетиться, волноваться, ворох тряпок перемерить, в парикмахерскую ни свет ни заря нестись...

С этой парикмахерской все, собственно, и началось. Уже там, в уделанном под евро салоне, Люсе стало казаться, что, пожалуй, зря она затеяла этот цирк с мелодрамой. Парикмахерша с профессиональным презрением силы над слабостью окатила Люсю, отродясь не бывавшую в таких роскошных заведениях, взглядом уничижительного превосходства. Люся поджала ноги в дешевеньких сапогах, вжалась в кресло. Хотелось только одного — чтобы эта пытка красотой быстрее закончилась, убежать и не лезть в недоступный Люсе «калашный ряд».

Вокруг тихо переговаривались, щебетали, посмеивались женщины молодые и старые, толстые и худые, богатые и не очень богатые. Но они были свои среди своих, у них был свой язык, общие привычки, общие гримасы. И сейчас будет общим оперение.

— Тонировать будем? — почти вежливо спросила ее парикмахерша.

— Что? А-а-а... нет, — быстро ответила Люся, опять чувствуя прилив стыда за то, что вот отказывается она от такого, очевидно, нужного ей тонирования. А согласилась бы — может быть, взгляд этой строгой женщины-мастера и потеплел бы. Люсе хотелось тепла, но цены в парикмахерской были запредельные, и купить немного теплого взгляда Люсе было просто не по карману.

— Следующий! — выкрикнула куда-то в сторону Люсина Пигмалионша.

Люся облегченно вздохнула, мельком глянула в огромное зеркало. Да, Галатеи из нее точно не вышло. На Люсю смотрела испуганная тетка после тридцати с нелепым сооружением в стиле мадам Помпадур, щедро политым цветным (получай вместо тонирования!) лаком. Дома Люся вычесывала ошметки этих лаковых блях, потом стянула аптечной резинкой волосы. Вид был еще тот. Люся в полнившем ее красном костюме (пиджак, юбка а-ля Рая Горбачева, времен комсомольской юности), накрытый стол (три салата, мясное, рыбное ассорти, горячее, фрукты, мороженое, в холодильнике — водка, вино, шампанское, даже газировка — на случай, вдруг Олег Петрович не пьет?..)

С Олегом Петровичем Люся встретилась случайно на рынке. Олег Петрович тащил два здоровых куля с провизией. — Вот, теща юбилей празднует, отрядила меня! — громко объявил он Люсе, которую не видел лет десять.

Люся после института и декрета трудилась в проектном институте, Олег Петрович занимал там важную должность главного инженера по технике безопасности. Потом у Люси началась совсем другая история: из института она ушла и встретилась с мало ей знакомым Олегом Петровичем спустя целую жизнь. Он быстренько записал у оторопевшей Люси ее телефон, разузнав на всякий случай про ее семейное положение. И стал звонить. А потом и вот это свидание назначил. А Люся сдуру согласилась.

И вот сейчас она стоит посреди квартиры — в некрасивом костюме, с испорченной прической — и с ужасом чувствует, что вот-вот раздастся звонок в дверь, Олег Петрович пройдет в комнату, сядет за стол, на убранство которого Люся ухнула практически ползарплаты. А что будет дальше? Люся покрывается испариной. Стрелка часов упрямо движется к пяти.

Как ни ройся в памяти, ничего оттуда не вытянешь. На свидания Люся бегала еще в студенчестве. Киношки, кафешки, танцы и два раза съездили на дачу. Вот и вся любовь. Потом Боря (жених) отвез ее в Ангарск к своим родителям. Мать его выбор одобрила, да и поженились. И переехали жить к Люсе — с Люсиным отцом, а сестра Надя училась тогда в Красноярске, а потом тоже вышла замуж. И в общем, все у всех нормально. И никто ни к кому не вязался и не мешал, а наоборот, помогали (сестры), особенно когда дети родились. Одно время, недолго, пока Надькин муж квартиру строил, даже жили одним домом. Такая мини-коммуна. Так молодые же — умели отшучиваться, умели не раздражаться по пустякам и не тыкать пальцем в мелочах. Да и недолго толклись на одной жилплощади. Надя с семейством — две девки-погодки — переехала на Постышева. Люся с мужем Борей и сынком Славочкой осталась в родительской квартире.

А тут заболел отец. И серьезно. Вот тогда Люся и ушла с работы. Отец лежал, и за ним нужен был уход. Но Люсин муж считал, что уход нужен за ним, за Борей. Вот он так считал-считал где-то полгода. А потом, обиженный на жену за неучтивость и непонимание, уехал в свой Ангарск, где почти сразу эту чуткость и понимание нашел-обрел в лице женщины с другим, отличным от Люсиного, мировоззрением. Люся в эти ангарские заботы не лезла, потому что своих хватало выше крыши. Ладно, вспоминать это не будем, потому что вот сколько лет прошло, как отец умер, а они с Надей никак к своему сиротству привыкнуть не могут. Отец их с Надей один воспитывал, девчонки еще в начальной школе учились, когда мамы не стало. Вот он один и тянул эту лямку.

— Хорошо хоть внукам успел порадоваться, — прошептал он перед самой своей смертью.

И добавил:

— Хорошая была жизнь.

Вот так Люся с мальчиком Славой осталась одна, но некоторую монотонность их жизни скрашивала Надя. Потому что вот у кого не было серых будней, так это у Нади.

Надя вполне даже неплохо, на первый взгляд, проживала на этом бульваре Постышева, в окружении своих дочек и предприимчивого мужа. Муж был такой работящий и предприимчивый. Он на Надю и на дочек денег, конечно, не жалел, но всегда любил подчеркнуть и свою щедрость, и свою широту. От списка этих невероятных благодеяний Надя морщилась. Муж кричал, что она неблагодарная транжира, а у «бедной» Нади — владелицы трехкомнатной квартиры, забитой барахлом, дачи, отстроенной на берегу залива, машины здесь же, под боком, в гараже, не было порой и мелочи, чтоб заплатить за трамвайный билет.

С постройки этой дачи все и началось. Когда все было уже налажено — и дом, и баня, и санузел — между прочим, этот Надин муж, которому эстетика жизни тоже важна была, решил оформить на даче интерьер стиля. Ну не самовары, конечно, но что-то такое для пикантности — деревянная обшивка стен, столы-лавки. Срочно понадобился столяр-плотник, были перепробованы кучи вариантов. Десятки людей проходили через сито запросов придирчивого Надиного мужа. Кстати, как же его звать-то? Не помню... А, пусть будет Вова. Так вот Вова устраивал целые худсоветы, пока наконец не успокоился, остановившись на кандидатуре архитектора на вольных хлебах по имени Игорь.

Игорь этот быстро и, что для Вовы немаловажно, недорого отгрохал требуемый интерьер. Хозяину понравилось, тем более что понаехали какие-то Вовины друзья-товарищи, одобрили. Вова затеял расширяться, давал указания и чувствовал себя Саввой Морозовым — в том смысле, что меценат, поддерживающий бедных художников. Надя с детьми приезжала на дачу и просто зеленела: вид ее благоверного с указующим перстом вызывал, мягко говоря, досаду. Но архитектор Игорь себя ни униженным, ни оскорбленным не чувствовал, возился со своими деревяшками, чертил, строгал, клеил и какую-то мелодию все напевал вполголоса. Надя маялась-маялась, а потом отмочила номер: взяла да и укатила с этим архитектором Игорем в его домик на окраине города Усолья-Сибирского — там уже даже не пригород, а натуральная деревня, и девчонок в школу водить приходится.

Это был «Ревизор», последняя сцена, которую принято называть немой. Но это у Гоголя — онемели, а Надин муж Вова, наоборот, обнаружил такой дар красноречия: он приезжал к Люсе и часами, просто часами говорил ей, какая ее сестра Надька подлая-преподлая. Люся, конечно, уставала дико от всех этих визитов, но что делать — плохо человеку, не гнать же его в шею.

— Нет, именно гони, — весело советовала беременная и помолодевшая на целую эпоху сестра Надя. — Он такой нудный, Люська, он заговорит тебя до обморока.

Жизнь шла, Надя родила Игорю двух пацанов, девочки подросли. Только для Вовы, казалось, ничего не менялось. Он регулярно, раз в месяц, первого числа каждого месяца, приезжал к Люсе, обстоятельно расспрашивал о житье-бытье, а потом принимался за длинную повесть о сложностях и перипетиях своей судьбы. Оставляя деньги, строго спрашивал расписку. Люся писала своим каллиграфическим почерком совершенно бредовое: «Мною, такой-то, такого-то числа взяты деньги (сумма прописью) для передачи такой-то на воспитание дочерей такого-то, имя-отчество дочерей».

Потом требовалось получить еще расписку непосредственно от самой матери этих самых дочерей. Вова еще очень настаивал, что хорошо, если Люся будет вести такой отчет: записывать в тетрадку, на что конкретно потрачены суммы. На это Люся замахала руками, а веселая Надя не таким уж каллиграфическим почерком написала письмецо с использованием ненормативной лексики, причем в написании двух слов допустила грубейшие орфографические ошибки. Письмецо она старательно заклеила и передала через ничего не подозревающую Люсю.

Вова прочитал, долго сидел, уставившись в одну точку, красный и возмущенный, ушел молча, хлопнув дверью. Но первого числа следующего месяца пришел опять — и опять рассказывал Люсе, как тяжело живет он и как бестолково живет она, Люся. Про бывшую жену Надю помалкивал. С дочками виделся редко, да, пожалуй, и неохотно. Ему приятно было, конечно, ходить с такими уже большими и нарядными. Но те откровенно скучали, воспитывать их в своей манере он побаивался, боясь этого семейного, как он считал, ответного хамства.

 Люся бывшего зятя жалела за такое беспросветное его одиночество, стал он как-то быстро полнеть, обрюзг, ругал политику и политиков, ругал друзей своих приятелей, которые только и ждут, чтоб подножку поставить, чтоб свалить его, ругал погоду. Люся незаметно в карман плаща подкладывала ему стопку фотографий дочек. Веселые, улыбающиеся, с какими-то курами, кроликами, поросятами на руках. Надя развела целое хозяйство. Бойко торговала на рынке творогом и сметаной, варила джемы и компоты тазами и как-то призналась сестре, что ни один самый тяжелый день, который начинается у нее с пяти утра, не променяла бы на сытую и беспросветную жизнь с Вовчиком.

Люсин сынок Слава рвался к родственникам каждую минуту и поэтому с восторгом принял неплановое такое предложение матери насчет поездки.

— А я за тобой приеду скоро, — оправдывалась Люся, лихорадочно готовясь к свиданию.

В общем, никакого свидания и не вышло. Потому что Люся в своем дурацком красном костюме (и где она его выкопала?) стояла у окна и смотрела, как по двору, как-то крадучись, идет этот совсем ненужный ей Олег Петрович и в пакете у него перекатывается бутылка дешевой водки. Когда раздался звонок в квартиру, а потом и еще один, Люся напряглась было, даже какое-то движение в сторону двери сделала, но вдруг обмякла вся, села на диванчик и расплакалась беззвучно. В дверь все звонили, звонили требовательно, настойчиво, а потом — топ-топ-топ! — шаги по лестнице, и дверь в подъезд с размаху раздраженно хлопнула — и тишина. Люся посидела, прислушалась, а потом успокоилась, даже пластинку поставила на старенький проигрыватель. Собрала со стола это кулинарное богатство, распихала по банкам, уложила в большую хозяйственную сумку и отправилась к сестре.

Электричка — стук-стук, двери открываются-закрываются, люди входят-выходят, прощаются-здороваются, читают, смеются, закусывают, а вон там, через проход, даже выпивают. Два поддатых джентльмена вкусно выпивают из чекушки, вкусно же закусывают мандаринкой, о чем-то спорят вполголоса, попутно кадрят двух девиц, девицы польщенно хихикают. Джентльмены продолжают свою увлекательную беседу. Девушки с сожалением прощаются. Вокруг обстановка теплая, дружественная. Парни пьют как-то весело. Люся им даже немного завидует. И вдруг один из них радостно кричит: — Так это же Люся — Люська Еремина, первая красавица у нас в классе была!

— А она и сейчас ничего, — вежливо вторит другой.

И лица всех сидящих, стоящих обращаются к Люсе, и видно, что все-все вокруг разделяют точку зрения обаятельных весельчаков. И все вокруг улыбаются. И Люся застенчиво краснеет, и ей надо выходить, и она встает, а бывший одноклассник с другом хлопают ей вслед — и все расступаются.

И Люся идет под эти веселые аплодисменты — молодая, красивая, она оглядывается, машет рукой, и все в вагоне ей машут, потому что женщина, даже если что-то не получилось, что-то не удалось, всегда будет для кого-то первой красавицей в классе, а раз была красавицей — значит, и осталась. Правда?

Метки:
baikalpress_id:  47 453