Немного надежды

Анна забралась в салон маршрутки, втиснулась в самый угол обширного продавленного сиденья и привычно уставилась в окно. Рассматривать пассажиров не хотелось. Маршрутку на повороте тряхнуло, и чужой соседский ботинок плавно проехался по голенищу ее сапога. Анна поморщилась на чье-то торопливое «извините» и брезгливо отдернула ногу.

 Все как обычно. Обычное утро, бодрый голос по радио приглашает послушать музыкальные «новинки» столетней давности — привычный набор, привычные банальности... И Анна привычно думает, что скоро закончится эта грязноватая весна, потом лето, отпуск, может быть свекровь сподобится уехать на дачу, хотя Анне придется возить туда продукты каждый день, ну да ладно, можно и потерпеть...

Маршрутку опять качнуло, Анна успела увернуться (усиленно поставила себе пятерочку за ловкость и физподготовку), и мужские коленки соседа напротив смачно въехали в аппетитный бок молодухи. Деваха взвизгнула от неожиданности. Пассажиры принялись сочувствовать, а виновник происшествия, нет-нет, не водитель, конечно, а владелец коленей — горячо извиняться, торопливо и бестолково. Анна краем глаза скользнула по недотепе — тот сидел красный и взволнованный. Анна успела пожалеть его на секунду и через секунду же забыла, опять уставившись в окно. Потом была ее остановка, Анна мельком взглянула на соседа, почему-то подумала, что лицо знакомое, но впереди день забот — увы, куча работы. Поднялась по лестнице, наклеила привычную дежурную улыбку и пошла «сеять разумное, доброе, вечное». Отбарабанила свои лекции, со скукой поняла, что читает плохо, что студентам неинтересно. Наставила каких-то трояков и ушла, недовольная собой.

Навестила приболевшую подругу Лидку — грипп, ангина плюс ОРЗ на фоне общего авитаминоза. Привычно помыли кости Лидкиному мужу, Анниной свекрови, общим знакомым. Сели пить чай с кексом, и тут Анна вспомнила:

— А я сегодня своего бывшего студента встретила. Лида равнодушно пожала плечами: — Ну и что тут такого особенного? Бывший студент — эка невидаль: ты их вон сколько выпустила. — Действительно... Анна отчего-то покраснела и заторопилась домой. — Иди-иди, — обиделась Лида. — А то твоя свекровь от голода вымрет.

Свекровь встретила презрительно поджатыми губами и величественно удалилась туда, что она так напыщенно называла гостиной, хотя никаких гостей там уже давно не принимали.

Анна принялась хлопотать с ужином, свекровь немного покобенилась, но до ужина все-таки снизошла. Потом Анна мыла посуду, занялась было стиркой, но свекровь за день намолчалась, ей хотелось общения, поэтому Анна послушно поплелась в ту же «гостиную» к телевизору. Свекровь комментировала новости — язвительно, с едким и смешным, кстати, юмором. Анна еще подумала, что вот эта манера свекрови все выслушивать плавно перетекла во внука, создав совершенный образчик современного молодого человека. В те редкие приезды Славки (сынок заканчивал институт в Москве) Анна только что не за голову хваталась от хлестких упражнений бабушки и внука в острословии. Анну всегда эта способность хлестко высмеять и утомляла, и обескураживала.

— Так ведь и Борис таким же был, — вдруг запоздало вспомнила-подумала она.

Вспомнила и себя, наивной простушкой ведь как была, так и... Вспомнила, как наткнулась однажды на письмо Бориса, написанное им матери из отпуска с Черного моря, куда отправились тогда впервые втроем: счастливая молодая Анна, Славке тогда пять лет было. Ее в том письме, помнится, почти поразила фраза, написанная строгим красивым почерком мужа: «Анна наша все такая же инженю». Словечко, обозначавшее простодушных дурочек, написано было по-французски, и Анну, помнится, больно уколол этот пренебрежительный, как ей подумалось, жест.

То письмо она прочитала, когда, собственно, и сердиться-то уже не на кого было. Борис умер от сердечного приступа пять лет назад. Анна осталась у свекрови. Потом подрос Славка и уехал в Москву, обласканный многочисленной родней. Анна было ткнулась навещать его там, в столице, но что-то сразу не заладилось, вроде как не ко двору. Нет, с ней были приветливы, радушны, но, Анна остро это чувствовала, как будто на часы поглядывали при визите нежданного гостя: «Вот любим мы тебя и привечаем, но что уж задерживаться?» Вся эта хлебосольная московская родня — родные, двоюродные, пятиюродные — по линии Бориса (царствие ему небесное) приняли ее Славку (их Славку!) как камушек, с такой провинциальной готовностью помочь — как инородное тело, ну да, тело иного (не их) рода.

Свекровь Александра Викторовна (вот природа улыбнулась: завоевательница, умноженная победой — имя с отчеством, и сразу образ такой торжествующий воительницы!) жила письмами-звонками-приездами этой своей московской родни, их новостями, их событиями. Здесь, в Иркутске, держали воспоминания, ранний взлет и карьера Бориса, его стремительный успех, начинающаяся слава — и неожиданный трагический конец всему!

Анна, зная абсолютное подчинение и служение Александры своему ненаглядному, очнувшись, выбравшись из хлопот и горя похорон и поминок, и подумать боялась, как свекровь переживет случившееся, но та вдруг вперила немигающий взгляд темных глаз в сторону внука и не сломалась. А Анну, как говорит сейчас молодежь, «умножила на ноль».

Такова была их жизнь. Динамичная, полная событий и эмоций, восклицаний, путешествий, жизнь Александры — и размеренная, скучная, если не сказать убогая, жизнь Анны, ее невестки, прибитой волной испытаний, тягот, вздохов о сыне...

Впрочем, знать никому не дано, за что и почему этот день и почему он не для нас. Подруга Лидочка привычно поругивала эту «злючку Александру», иногда полушутя предлагала Анне сорваться, сбежать от опеки, от этой железной цепи хоть на край света. Хоть в Анадырь, хоть в Ханты-Мансийск. Они обе посмеивались, представляя Анну среди оленей и чумов, читающей курс прикладной математики... Он стоял на остановке, вглядывался в прохожих и был похож на собаку, потерявшую хозяина. Анна замедлила шаг, почему-то ей стало неловко. Этот бывший студент — не видела она его лет пятнадцать. Причем здесь она и этот, как назвать-то — парень, мужик, мужчина, молодой человек, его взгляд, нетерпеливо скользящий по лицам? «Кого он ищет?» — с досадой подумала она и отвернулась. — Здравствуйте, Анна Федоровна, — услышала она. Заслушалась, оробела, вид сделала, что оглохла, что никакая она не Анна Федоровна, что ошибся он.

А потом посмотрела прямо в глаза. И узнала его взгляд, такой немного виноватый, немного упрямый. Совсем-совсем не изменился. Сколько ему? Лет тридцать пять. И вдруг застыдилась этого своего интереса. Вспыхнула быстро, и тотчас все погасло.

Она тогда работала почасовиком, благодатное время первых лет житья с Борисом. Анна родила Славку и наслаждалась жизнью, молодостью, той причинной-беспричинной радостью, обожала своих студентов, удивлялась и гордилась успехами, удачами.

Этот мальчик сидел в углу и восторженно внимал ей, потом она встречала его в самых неожиданных местах. Они шли с Борисом, Борис любил такие неспешные променады, неспешные беседы, напоминающие, скорее, монологи. Он немного рисовался, Анна восхищалась, только что не охала.

— Как зовут твоего поклонника? — говорил Борис, поджидая Анну на набережной.

— Какого поклонника? — заливалась она краской.

Какие-то цветы, оставленные на ее столе рядом с сумкой. Всегда на расстоянии, всегда чуть поодаль. «А ведь совсем не робкий», — отмечала про себя Анна, видя его с однокурсницами. А с ней — слова лишнего не скажет. Кстати, учился так себе. Борис на предмет тайного воздыхателя только что не ухохатывался. Весь набор шпилек — все по адресу бедного студента. Анну и задевало, и льстило. Чувствовала она себя тогда в центре солнечного круга. Столько любви и внимания. Смеялась.

Вспомнила! Мальчика звали Петя, Петр. Борис прозвал его еще Петей Ростовым, такой же, дескать, робкий и восторженный. И сейчас на остановке — возмужал, повзрослел.

— Здравствуйте, Петр.

Анна почти успокоилась. Что-то спрашивает спокойно, отвечает спокойно. Со стороны посмотреть — встретились двое старых приятелей, беседуют непринужденно.

— Я спешу, Петр, приятно было повидаться, — легко улыбается она на прощание. Легко и чуть с сожалением. Студент и преподавательница.

И опять маршрутка — и опять студенты. Студенты, для которых она немолодая уже тетка с неинтересной и прожитой жизнью. Анна объясняет и слушает, говорит и поправляет. Эти, нынешние, перемигиваются, все между собой, для себя, она там, за столом, нужна им только на этот конкретный академический час — или на пару.

А потом вежливо попрощаются, дверь аккуратно закроют и исчезнут в своей полной приключений, надежд и веселья жизни. Анна долго сидит за столом. Потом зачем-то вынимает пудреницу и смотрит, смотрит в зеркало. Собирает свои тетрадки. С кем-то здоровается, с кем-то прощается. С легкой полуулыбкой. Как будто грациозная, как будто элегантная, невозмутимая. Так, пальто, перчатки...

Можно погулять по городу, можно зайти в магазин, изобразить там деловитость, можно даже купить какой-то пустяк и совсем даже не продукты.

Она спускается по лестнице, убирая уже не нужную улыбку, и видит этого самого Петю-Петра. Он твердым, уверенным шагом человека, принявшего наконец решение, направляется к ней. Он что-то говорит, она не понимает слов, но интонацию слышит, он смотрит в ее глаза, сердце сжимает предчувствие такой надежды, такой веры, такой... любви.

— От вас можно позвонить? — вдруг перебивает она его. — Але! Александра Викторовна, вы меня не ждите сегодня, пожалуйста...

Метки:
baikalpress_id:  47 389