Горько!

Невестка приехала в субботу с утра. Собственно, совсем и не неожиданно — позвонила в начале недели, говорила, что скучно, а Оля, вот уж точно неожиданно, — давай уговаривать приехать развеяться. Невестка была беременна, на приличном сроке, и ей действительно было скучно. Она сидела удивительно прямо и строго рядом, уцепившись за материнский подол, — девятилетняя Таня.

Время от времени Таня, оглядываясь на Ольгу, что-то шептала матери на ухо, та отвечала односложно — да или нет. Ольга угодливо-лживо предлагала то яблочко, то мультики по телевизору. Девочка реагировала высокомерной, снисходительной улыбкой и опять что-то шептала матери на ухо.

День тянулся медленно-медленно. Катя, невестка, методично рассказывала, какой Игорь (Ольгин брат) невнимательный, зато раньше... Про «раньше» Ольга и сама могла бы рассказать Кате. Например, что сама Катя была совсем-совсем другой. Не такой, например, занудой. И в конце концов, можно наконец сказать дочери, что шептаться вот так неприлично! И что хорошие дети... Но Оля молчала, а наоборот даже — по-дурацки поддакивала, что, мол, и правда, Игорь «совсем изменился».

Звонили подруги и, выслушав бодренькое Олино: «Вот Катя с Танечкой приехали», сочувствовали и посмеивались. Потом приехал наконец и Игорь, под презрительным взглядом жены похватал из кастрюли куски, пощелкал пультом телевизора, и семейство наконец отбыло.

— Ну что вы, посидели бы еще, — совсем не к месту уже на площадке затянула Оля.

Брат посмотрел на нее весело-удивленно, как на умалишенную. Утром в воскресенье позвонила пятиюродная тетка Валя и сообщила, что придет «стираться». Тетка приезжала в Иркутск торговать творогом и сметаной и раз в месяц заезжала к Оле, как в прачечную. Тетка привозила тюки с бельем, баночки непроданного творога и «маленькую». Под шум льющейся в ванной воды тетя Валя умудрялась опорожнить и эту «маленькую» и сбегать за следующей. Была тетка Валя веселой и неунывающей, от спиртного же просто хохотушкой. Она сидела на кухне, завернувшись в Ольгин халат, не сходившийся на объемной груди, в тюрбане из полотенца, с удовольствием разливала, выпивала, почти не хмелея. Вечером, уложив непросохшее белье в сумки, веселая тетя Валя отбывала к мужу и детям. А пьяненькая Оля, перемыв рюмки-тарелки, размышляла о своей жизни, которая как будто и не ее, Олина, а чужая, а своя, настоящая, никак не наступит.

В понедельник, наскоро подведя глаза и заколов волосы заколкой, Оля вливалась в поток таких вот Оль, Кать и Тань, спешащих на службу. На работе тоже без изменений, но после обеда позвонил знакомый Михаил и, спросив, будет ли она вечером дома, сказал, что будет в их краях и зайдет попить чаю. Статус Михаила определялся как приятельский. Ему можно было бы и сказать, что дома ее не будет, или она занята, или еще что-то там. Но в голосе Михаила был обычный нажим, и Оля скороговоркой «да-да, конечно» согласилась. Прибежав домой, начала варить картошку и жарить рыбу, потому что понятие «попить чаю» в России все-таки довольно широкое — оно, кроме собственно чая, например, с ватрушками, они были, оставались с субботы, когда Оля ждала невестку, борща, борщ тоже оставался с воскресенья — его наварила веселая тетя Валя, так вот, кроме чая и борща требовалось второе — Ольга и готовила.

Обстоятельный и непьющий (бросил два года назад — язва) Михаил, тщательно, как хирург, вымыв руки, садился к столу. Ольга — напротив, подкладывала и меняла тарелки. Михаил пересказывал виденные на прошлой неделе телепередачи и ругал ведущих, потом после борща и рыбы доставал потрепанную брошюрку религиозного содержания и зачитывал Ольге целые абзацы. Ольга вежливо кивала и, стараясь сдержать зевок, опять предлагала: «Может быть, еще борща?» Михаил укоризненно смотрел на Ольгу глазами человека, нашедшего истину. А Ольга, краснея мучительно, мешала ложкой чай в чашке, стараясь, чтобы ложка не звякала громко. Михаил, насытившись и физически, и духовно, бегло просматривал телевизионную программу за неделю, отмечал карандашом те передачи, которые, на его взгляд, необходимы Ольге, и, поколебавшись — может быть, еще чаю, долго прощался в прихожей. «Лучше бы ты пил», — думала про себя Ольга, закрывая за Михаилом дверь.

Когда-то Михаил был пьющий и веселый, потом врачи его хорошо напугали, и Михаил стал правильно жить и питаться. Он ходил пешком, делал зарядку и устраивал разгрузочные дни, вел долгие беседы с Олиными подругами о преимуществах той или иной диеты, худел, поправлялся, опять худел, разводился с третьей уже женой, жил у родителей, навещал вот Олю. Оле после визитов Михаила хотелось пить, курить, есть жирное и копченое и говорить «черное» на утверждение Михаила «белое». Такие вот противоречия. Впрочем, он был старый друг, а друзей, как известно, никто не выбирает.

Во вторник в соседнем офисе был юбилей, пригласили и их. Жадная как Гобсек их начальница скрепя сердце выдала жалкий стольник на подарок, пришлось трясти заначками, Олю снарядили за цветами. Услужливая, как японская гейша, продавщица предлагала изысканные букеты из травы, мха и коричневой проволоки, но Оля, стесняясь своей провинциальности, выбрала традиционные розы. Розы были розовые, нежные и красивые, как мечта. Оля отказалась от бантов и бантиков, предпочла простой прозрачный целлофан. Продавщица, не скрывая разочарования, быстрыми пальчиками завернула букет еще и в плотную оберточную бумагу — как в одеяльце ребеночка. Именинница и ее подруги оказались бывшими культработниками и поэтому гуляли с переодеваниями. Они смешно пародировали певцов и певиц, меняя парики и фонограммы. Потом все поехали в шашлычную догуливать, а Ольга — втихаря домой.

В среду рано утром, еще и семи не было, позвонил отец из Братска, сказал, что они с матерью отправили с оказией им с Игорем посылку, надо встретить. Ольга искала брата целый день, наконец к вечеру он все-таки в конторе нашелся, но сказал, что двигатель барахлит, машину надо в ремонт, поэтому давай сама, а ему, Игорю, собственно говоря, и некогда.

Пока Ольга нашла нужный дом на Синюшке, было уже около восьми, в подворотне лаяли собаки, ветер пригоршнями бросал снег прямо в лицо, лифт не работал. Дверь открылась сразу, едва Ольга прикоснулась к звонку.

— А мы вас ждем, — глаза веселые, и видно, что ждут. — Меня Алексеем зовут. А вы Оля, и у вас брат Игорь, мы думали, вы вдвоем. Мама! Дочка Викентия Павловича пришла!

Ах, как пирогами пахнет!

— Проходите, проходите, мы вас без ужина не отпустим. А Леша вас потом отвезет.

И обстоятельный рассказ, как родители, а Оля — в основном про погоду и чуть ли не про телевизионные программы, потому что и у нее, и у брата «все нормально». А Ольге рассказывают, что помнят ее вот такой маленькой, и они все вместе ездили на Байкал. И Ольга действительно смутно вспоминает какую-то рыбалку и себя в панамке. — Да, у вас панамка была желтая, — это уже Леша вступает. Такая глупая память — помнить про детскую панамку. Но Оля на Лешу смотрит с благодарностью, потому что запомнил, выхватил из тысячи разных дней и обстоятельств ее желтую парусиновую панамку с большой белой пуговицей, крестом, из четырех дырочек, пришитой. И вежливые расспросы. И вежливые ответы Оли, хотя про нее все-все знают от родителей.

— А Леша теперь будет жить в Иркутске. Можно он будет иногда вам звонить? — это его мама.

Господи, какая славная у него мама! «Как же, будет он звонить», — вдруг расстраивается Ольга.

Этот Леша, его мать — вот они рядом сидят, привезли посылку — и исчезнут. Особенно этот Алексей... Вежливый, вот помощь предложил.

— Мне пора, — это Ольга почти нехотя, не хочется из этого дома никуда уходить.

В машине Ольга сидит мрачная, а когда Алексей доволакивает ей на пятый этаж здоровенный баул, почти сухо благодарит и прощается. В четверг звонит подруга Лиля и просит срочно приехать, потому что «сама понимаешь, не по телефону». Ольга, конечно, «понимает» и обещает «обязательно». Начальница подозрительно смотрит на часы, подозрительно и демонстративно. Но в восемнадцать ноль четыре Ольга встает из-за стола, и начальница нехотя тоже. Ольга однажды была у нее дома — по делу, трехкомнатная квартира, в чемоданах — как пять лет назад приехала, так еще и не распаковалась. Понятно, ей домой неохота. С мужем развелась, дочь вышла замуж и уехала. Лиля открывает дверь и шепотом говорит Ольге, что Андрей с ней уже три дня не разговаривает: «Подумаешь, на работе задержалась». Нужно, чтобы они сейчас начали ругаться. Потому что когда молчат — невыносимо, а когда отношения повыясняют — там, глядишь, и помирятся. Так, собственно, и происходит. Ольга ходит из кухни, где затаилась Лиля, знаками и мимикой спрашивая: «Ну как?», в комнату, где Андрей сосредоточенно, преувеличенно сосредоточенно смотрит рекламу. Потом — отлично, все как надо, все начинают орать, все, кроме Оли, к ней как раз и обращаются со словами: «Нет, ты послушай!»

А Оля отберет у Лили ножик, которым та шинкует капусту для салата, почти смеясь, еще тихо, а потом Лиля сама засмеется, а следом Андрей. Они будут смотреть друг на друга, Андрей и Лиля, глазами встретившихся после разлуки. Правда, время от времени Лиля будет глупости нести вроде того, что «А кто уехал к своей мамочке обои клеить, и его оттуда три дня было не выманить. Конечно, как и мамочку». Андрей тоже что-нибудь вспомнит, но уже через хохот и облегчение. А потом сядут за стол ужинать, и Ольга поторопится домой, а ее не особенно и будут задерживать. Андрей с Лилей помирятся настолько, что в пятницу после работы повезут Ольгу к себе на дачу очень романтично — на шашлыки. Андрей будет красиво рубить дрова, демонстрируя молодецкую удаль. А Лиля, подперев кулачком подбородок, на крылечке любовно приговаривать: «Андрюшка! Ты осторожней» А утром Оля тихонечко разбудит Лилю и скажет, что ей срочно надо в город, а Лиля спросонья по-детски будет тереть кулачками глаза и спрашивать: «А который час?»

Оля поедет в пустой электричке, и за окнами дома и сосны, сосны и дома. Город тоже встретит снегом и пустыми трамваями. Потом позвонит старый знакомый, из забытых и лирических. Оля будет слушать его голос и поймет, что сердце молчит, нет там ответа, будто и не было. Старый знакомый раздраженно бросит трубку. А потом в квартиру ворвется Игорь с висящей на руке дочкой Таней и, лихорадочно поедая прямо из кастрюли, ошарашенно сообщит, что Катя ночью родила мальчика. И такая суматоха начнется — на целые сутки. Звонили родителям, ездили по магазинам, Ольга мыла-скребла квартиру Игоря. А сам Игорь и взволнованно, и торжественно ходил по комнате, практически вытирая с глаз и шеи слезы неожиданности, восторга и благодарности.

В воскресенье они ездили в больницу, и Катя в окошке показывала запеленутого младенца. Игорь возбужденно махал руками, буквально млея от счастья. Таня ревниво куксилась. Но Игорь хватал ее на руки, подбрасывал вверх, что-то орал счастливым голосом, и Таня тоже начинала смеяться.

Вот, собственно, и закончилась старая Ольгина жизнь, потому что в пятнадцать часов тридцать минут, в то самое воскресенье позвонил Алексей (который с Синюшки с посылочкой от родителей), и у Ольги началась новая, уже ее, жизнь.

Он назначил ей свидание — самое настоящее — у кинотеатра и опоздал минут на сорок, потому что заблудился в незнакомом городе. А Ольга нисколечко не обиделась, а вот так и стояла у кинотеатра — с безмятежной улыбкой человека, который знает, что счастье есть и его не может не быть. Алексей почти бежал по улице — и все боялся, что Ольга уйдет, не дождется. А она спокойно сказала: «Здравствуйте» — и приняла цветы, розы, между прочим... А дальше у всех было только лучше.

Ольга с Алексеем, разумеется, поженились, и гости кричали «Горько!» — потому что эта прошлая жизнь была горькой, а сейчас — только хорошо и замечательно. Горько — это когда в жизни Ольги не было Алексея, горько — когда в жизни Алексея не было Ольги.

— Горько! — кричали Лиля с Андреем, которые дали слово никогда не ссориться.

— Горько! — кричала счастливая Ольгина начальница, к которой вернулся муж.

— Горько! — кричала веселая тетя Валя, которая наконец скопила денег на приличную стиральную машинку-автомат.

— Горько! — кричал Михаил, которому сказали, что язва зарубцевалась и можно помаленьку возвращаться к прежнему образу жизни.

Михаил на той же свадьбе был тамадой, Игорь, брат Ольги, крутился вокруг веселой и оживленной своей Катюшки, девчонки из соседнего офиса пели протяжные песни, и с каждым звуком отступала печаль, и только радость теплой волной заливала сердце.

Метки:
baikalpress_id:  47 214