Люсины праздники

Алла звонила из автомата, в трубке трещало, щелкало, но через помехи Люся слышала одно — Алла рыдает.

— Алла! Алла! — громким шепотом, стараясь не разбудить сына, говорила Люся. — Ничего не слышно! — Славка со мной разводится, — смогла произнести Алла, и опять в трубке треск и рыдания. А потом все смолкло — и короткие гудки. Через полчаса на пороге Люсиной квартиры уже стояла зареванная и несчастная Алла.

Люся засуетилась насчет чая, потом насчет супа и макарон. — Он сказал, — быстро глотая, обжигаясь, быстро же говорила Алла, — чтобы завтра в девять...

Алла с сожалением отодвинула пустую тарелку и опять заплакала. Плакала Алла с наслаждением минут тридцать (Люся машинально смотрела на часы — половина первого), потом устала. — Как я устала, — голосом больного ребенка пожаловалась она Люсе. — Конечно, конечно, — засуетилась опять Люся, — тебе сейчас нужно хорошо выспаться.

— Какие мужики все... — свернувшись уютным клубочком на Люсином диванчике, попыталась продолжить интересный разговор Алла, но глаза слипались, и никто в тот вечер так и не узнал, что думает о мужиках бедная Алла.

А Люся, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сына и гостью, достала раскладушку и долго еще ворочалась на неудобном скрипучем ложе.

...Славка, старый Люсин приятель, еще с детства, еще по играм в выжигалу и сыщики-разбойники — росли в одном дворе, женился на Алле по сугубому вдохновению, после двухдневного знакомства — и в основном чтобы забыть жестокосердную красавицу Марину. На Люсин взгляд, Марина и не была такой уж роковой дамой сердца — просто пылкий Слава выбрал девушку, которая к тому времени встречалась с другим молодым человеком. И Славе почему-то втемяшилось, что нежелание Марины ходить в кино со Славой — это пример ее женского кокетства и коварства.

Славка страдал и поминутно бегал к Люсе жаловаться на жизнь. Люся приятеля выслушивала рассеянно — к тому времени ей бы самой кому пожаловаться, потому что ее брак, едва начавшись, прекратил свое существование, почти тотчас же после рождения Никиты. Люсин муж честно заявил, что он не готов к таким испытаниям — Никита орал все ночи напролет, Люсин муж не высыпался, ездил к матери в Шелехов передохнуть, а потом, в конце концов, там и остался.

Бывшая свекровь, надо отдать ей должное, внука все-таки навещала, хотя Люся и тяготилась этими визитами: свекровь приезжала раз в месяц, тяжело, одышливо поднималась на пятый этаж, долго сидела в прихожей (Люся выносила ей туда стул), переводила дух, потом с виноватой и жалостливой улыбкой сидела рядом с кроваткой внука. Мальчик смотрел на нее карими, в их породу, глазами и молчал. — Ах ты, горюшко, горе, — выдыхала она, — оставили ироды сиротинушку.

Люся морщилась, слыша этот фальшивый фольклор, и преувеличенно бодро и жизнерадостно звала бывшую свекровь пить чай. Никита равнодушно отворачивался к стенке, теребя обкусанного резинового зайца. А его бабушка сидела на кухне и монотонно рассказывала Люсе про свое давление, про дачу и что в Иркутске все дорого. Потом они обе с облегчением прощались, причем свекровь вполне искренне роняла слезу.

Люся стойко терпела эти бестолковые визиты, правда грустно было от мысли, что вот приезжает к ней эта немолодая женщина и врет, врет, врет. Услужливые знакомые вовремя донесли прибалдевшей от новости Люсе, что муж ее бывший давным-давно живет-проживает с новой тетенькой, у тетеньки этой имеются детки (двое) от предыдущего брака, но Люсин муж умудрился к ним привязаться и полюбить их — в парк, например, водит, в Иркутск привозит в цирк и — с ума сойти, какая забота — в кукольный театр. Его и эту его пассию, или, как там ее назвать, жену, видели уже сто раз все, кроме Люси. А Люся все ждала, что он придет посмотреть, какой Никита вырос и как похож (особенно глаза — карие!) на него. А свекровь эта бывшая приезжала и, кося глаза в сторону, скороговоркой говорила: — Может, еще сойдетесь? А?

Это ладно, когда Люся ничего не знала... А жили летом все хорошо, замечательно на этой даче — Люсин муж с новой женой и ее детьми, а сама Люся ни разу не была на этой даче, и Никита, родной сын и внук, между прочим, тоже не был. Вот почему так?

Тогда получается, что никто никому не нужен. Когда эти мысли приходили Люсе в голову, она сама себя перебивала и сама себе кричала, что это неправда, что если попался один слабый человек, бывшего мужа Люся так и называла — слабый человек, и если кто-нибудь ей из подруг-знакомых говорил, что «слабый» не синоним «непорядочный», то Люся горячо убеждала, что это все не так. Слишком горячо. Как будто ей самой нужно было себя убедить. Люся вообще-то рано вышла замуж — и это вместо того, когда, провалившись в универ, вместо того чтобы поднапрячься и поступить на будущий год, походить на курсы, подготовиться.

— Мама, я замуж выхожу, — сообщила она занятой своими мыслями матери.

— Да? — подняла брови Люсина мать.

В общем, Люся вышла замуж, и следом очень поспешно, буквально через месяц, — ее вполне даже молодая маменька. Маменька вышла замуж и уехала в город Новосибирск к мужу.

— Ты теперь большая, давай уж сама, — сказала на прощание Люсина мать, когда Люся ей вякнула насчет того, что у нее будет ребеночек.

И действительно, все имеют право на личную жизнь. И Люсина мать тоже. Родители разошлись давным-давно, Люся отца помнила смутно, мать привычно поднимала красивые брови, когда маленькая Люся спрашивала:

— А где папа?

Ответы были глухие. Люся быстро сообразила, что лучше и не вязаться. Потом был отчим. Потом его не стало. Нет, нет, не в том смысле, что умер, — разошлись. Мать у Люси была красивая, а отчим (судя по тому, как он шепотом выяснял с ней отношения на кухне) — ревнивым.

А сейчас вот Новосибирск, и там, кажется, все благополучно в том смысле, что и достаток, и внимание. И на море ездят, в Сочи каждый год, и шлют Люсе карточки. В письмах, правда, такие глупости, которые более впечатлительному человеку показались бы хамством. Например, мать пишет: «Остановились в Туапсе, у хозяйки прелестный внук, мальчику всего пять лет, а уже читает, и считает, и стихи наизусть, и такой хорошенький!» Вот это что? Люся, когда читала эту галиматью, еще подумала: какой хозяйский, умеющий читать-писать, внук? А Никита, мама?

Но мать на карточках была такая беззаботная, такая молодая, она стояла под пальмой, а рядом, обнимая ее за плечи, — этот ее муж, и все хорошо. И размашистая надпись золотом: «Привет из Сочи» (Туапсе, Адлера, но чаще Сочи).

Она вообще могла ляпнуть: — Славка, кончай болтать! Тогда Алла смотрела на Люсю с укоризной. Алла была чувствительной девушкой и обожала декламировать стихи. Так и говорила: — Я обожаю поэзию! Такое вот слово — «обожаю». У Аллы была исключительная память, она могла страницами... и с выражением.

А Люся как-то совсем уж глупо спросила: — А ты их, Алла, как учишь? Вот чтобы запомнить? Нет, правда? Но Алла смотрела на Люсю снисходительно, и Славка (тогда в Аллу влюбленный чрезвычайно) — тоже на Люсю снисходительно. Алла была хрупкой девушкой, такой, что при ней женщины, вес которых 50 и более килограммов, чувствовали себя неповоротливыми слонихами.

Алла умела, когда, например, у Люси гости и день рождения, поднять тост за «Люсину красоту, которую смог бы воспеть только Кустодиев». И Люся чувствовала себя отвратительно, но Алла смотрела с таким обожанием, таким обожанием...

Вообще-то у Люси в доме много народу толклось. Некоторых, по зрелому размышлению, можно было бы и отправить с легким сердцем. Но Люся была как-то неправдоподобно добра и жалостлива. Но это так, к слову.

В то утро Люся проснулась рано, оставила Алке на кухне подробную записку, что на встречу со Славкой поехала она, обязательно с ним встретится, отговорит от необдуманного шага насчет развода, и чтобы Алла ни о чем не беспокоилась, а разогрела суп и накормила бы себя и Никиту.

Люся предусмотрительно закрыла квартиру на два замка, чтобы у Аллы не появилось желания совершить самой необдуманный поступок, и понеслась на встречу со Славкой.

Слава на встречу не пришел. Вернее, пришел, но увидел расхаживающую нервно по тротуару туда-сюда Люсю, спрятался за телефонную будку, чтобы она его не заметила. А Люся близоруко щурилась в противоположную сторону. Десять минут, двадцать, сорок. А рядом маялся и кого-то ждал (товарища, который ему обещал денег одолжить и не пришел, разумеется) молодой человек романтической вполне наружности. Немного замши, джинсы и взгляд. Целый час мотания туда-сюда на остановке, Люся с молодым человеком познакомились. Какой-то такой день был. Эта особенная нервность — Люся нервничала от предстоящего разговора со Славкой и, понятное дело, своей ответственной миссии. Молодой человек, Олег, он представился — из-за этих пошлейших денег. Но Люсе Олег, конечно же, не сказал о причинах, которые его привели на эту остановку. И очень настойчиво Люсин телефон выпытывал, а Люся — растерянно: «Записывайте!»

Когда Люся, никакого Славку и не дождавшись, а промерзнув окончательно — ветер, дождь, приехала домой, Алла рыдала в телефонную трубку, рассказывая очередной подруге, какой этот Славка оказался подонок, по квартире бродил мрачный и голодный Никита.

Потом Славка с Аллой все-таки развелись, как Люся за Славой ни бегала и ни упрашивала «поговорить и во всем разобраться». Славке с Люсей, конечно, охота было «поговорить», но он не понимал, почему Люся тупо держится Алкиной стороны и не желает понять его, Славу. Алла тогда прочно у Люси прописалась, на работе взяла отпуск, потом этот развод, потом пьяный пришел сам Слава и практически Алку от Люси выгнал, потому что сказал, что иначе нельзя, а то она уже совсем на шею села.

— А сам-то? Сам? — это Алла ему кричала, но вещички свои потихоньку собирала, потому что Слава настаивал и сказал, что никуда не уйдет, дождется и даже машину поймает, чтобы убедиться, что она выехала.

Вот так эти бывшие орали друг на друга, а Люся (хоть тут ума хватило!) схватила в охапку упиравшегося Никиту — ему хотелось телек смотреть — и повела гулять. А Славка — практически тоже в охапку упиравшуюся и визжавшую (так что выглянула соседка, испугавшись) Алку.

Алке пришлось возвращаться домой в предместье Рабочее, где жили ее мама с папой плюс брат с женой и дочкой. Там, в этом предместье Рабочем, было шумно, все ругались из-за пустяков, особенно когда она вернулась, Алла с женой брата. А мать Алкина с утра до ночи ходила в каком-то больничном байковом халате с головой, перевязанной полотенцем, а батя глушил на кухне самогон, и к нему прибегали с работы, он числился слесарем при домоуправлении, и спрашивали:

— Савельич! Когда придешь?

Алкин отец Петр Савельич блаженно улыбался гостям и приглашал за стол, тогда из комнаты выскакивала эта жена Люсиного брата и отбирала у свекра колбасу, которую он норовил пустить на закусь. Конечно, Алке в родном доме было невмоготу.

А Люся в то время несколько отвлеклась от участия в чужих драмах, потому что судьба ей улыбнулась доброй улыбкой милого молодого человека Олега, того самого, которого она встретила на трамвайной остановке.

Такие у Люси начались праздники! В смысле — в душе у нее расцвели цветы. Возможно, даже розы. Как-то он, ну, Олег, конечно, сразу переехал к Люсе и стал оказывать всяческую Люсе поддержку. Пока моральную, конечно. Но Москва не сразу строилась. Люся к тому времени переучилась из машинисток, в наборщицы, легко освоив компьютер.

Никита учился в школе, Люся печатала свои графики-таблицы, у Олега тоже появилась кое-какая перспектива. Было хорошо и вообще, и в частности.

После работы хотелось бежать домой, где тебя ждали. Иногда, редко, звонила Алка. Но Люся днем была занята, а вечера хотелось проводить только с сыном и Олегом, о чем Люся честно докладывала и Алле, и другим звонившим.

Алла фыркала и обижалась, но ненадолго. Звонила опять, напрашивалась в гости. Люся нехотя-нехотя соглашалась, но таким деревянным голосом, что другая бы на месте Аллы... Но Алле так надоела маета в своем предместье, среди шума и ругани близких и родных, что она тотчас же подхватывалась и приезжала — жалкая и оживленная одновременно. А Люся чувствовала мгновенное и почти не проходящее раздражение и корила себя за него, суетилась вокруг подруги.

И вот однажды был вечер, Люся купила торт, пришла (притащилась — как откомментировал в своей комнате Никита) Алла. Олег сбегал за винишком — в общем, тихо-мирно все выпивали и закусывали. Потом зазвонил телефон.

В общем, звонил... отец, Люсин отец из Праги. «Надо встретиться, дочка, я буду в Москве, приезжай, если сможешь, с Никитой, очень люблю, поговорим насчет визы, деньги на дорогу я вышлю. Вот тут начались суета и восхищенные всякие восклицания и т. д. Через неделю Люся с сыном были в Москве. Их встречал отец с маленькой седой женщиной.

— Знакомься, Люсенька, это моя жена Инга, она русская, но чешка. — Чешка русского происхождения, — поправила мужа Инга, улыбаясь спокойной и тихой улыбкой.

Потом сидели в гостиничном номере, Никита устал от перелета и быстро уснул, обедать в ресторане Люся отказалась. Говорили, говорили...

— Я понимаю, папа, теперь я все понимаю. Мама бросила тебя?

— Не говори так, Люся... Все было давно, слишком давно, я был молод, горяч, обидчив. А потом встретил Ингу, и мы поженились... Только без тебя скучаю, хотя и не виделись целую жизнь... И маленькая седая Инга кивала быстро-быстро, сияя своими молодыми глазами...

Сообщить номер рейса Люся не смогла — не могла дозвониться, потом вспомнила, что телефон, наверное, отключили — собиралась заплатить, но в хлопотах, конечно же, забыла... Дверь открыл Олег, за ним маячила Алка.

— Вон отсюда, оба, — спокойно сказала Люся.

...Два года назад Люся с Никитой уехали к отцу в Чехию, но каждое лето она привозит сына в Иркутск и на Байкал. Люся работает в турфирме и уже объездила пол-Европы. Она иногда пишет Славке про свое житье-бытье, и посылает фотографии. И все у нее хорошо.

Загрузка...