Имя Любы

Леня вырос в скучном доме. Вот странное дело — их двухэтажная деревяшка в двух шагах от самого центра, а уклад жизни — практически деревенский. И белье на веревках во дворе круглый год сушится, и палисадник с пыльными, на высоких ножках, не вспомнить названия, лохматыми желтыми цветами.

 Кто-то даже воду продолжает набирать из колонки, полагая, что в колонке она чистая родниковая, не то что в кране, сплошь хлорка. А у кого и куры в сарайчиках кудахтали, а у соседа Вани каждый год — новый кабанчик, кабанчик и ревел противным человечьим голосом, пока новая жена Вани, которую он привел взамен прежней, сбежавшей и от самого Вани, и от его тяги к разведению свиней в условиях городского ландшафта, не поставила ультиматум. Или — или. Новая жена Вани сама горластая, похлеще любого кабанчика, кассирша из гастронома Вера, выдвинула условие — никакой больше скотской живности.

Только кошка. Ваня Веру полюбил, поэтому вздохнул и согласился на проживание в доме огромной персидской кошки, которую, разумеется, тут же красиво назвали Маркиза. Вскоре по округе забегали Маркизины отпрыски. Внимательная к нуждам самой Маркизы, кассирша Вера как раз Маркизино потомство, слишком многочисленное, чтоб его полюбить, от души презирала, но смиренно раздавала по соседям. А кому и просто подкидывала к дверям, прямо на замызганные, связанные из тряпок домотканые коврики.

Соседи там были не сказать чтоб дружные, но и не противные, с кем-то вполне можно было поддерживать хотя бы условное приятельство — так думал иногда Леня. Но его мать, кроме сурового кивка, ничего такого себе не позволяла. Никого и не выделяла, чтоб поболтать просто о погоде и о ценах на коммуналку. А чтоб зайти к кому в гости по-приятельски, или самой пригласить к себе — такого не было вообще никогда. И Леню осуждала за бездельные и пустые мальчиковые занятия. Леня в гости и к одноклассникам не ходил, зашел, может, пару раз, но потом понял, что некрасиво самому ходить в гости, а к себе не звать. Ясное же дело — даже если у тебя представление об этикете самое приблизительное — если попил в гостях чаю с булками, то к себе тоже обязан пригласить. А как тут пригласишь, если мать так посмотрит, что со стыда сгоришь от ее гостеприимства. К нему одноклассники не сильно вязались с проявлениями дружбы или хотя бы симпатии, так, обычный парень в классе, без всяких талантов.

А то, что Таня смотрела дружелюбно, так это она по привычке. Именно что привыкла — дома их рядом стоят. Встречаются то тут, то там, то в булочной в одной очереди, то в молочном. По привычке, как думал Леня, она его и из армии ждала. И ведь дождалась. Только какие у нее имелись другие варианты? С ее характером, а точнее, с ее внешностью? Таня слишком обычная, чтоб за нее кто волновался бы. Такая и не дождется? Такая именно, что ждала, а потом Леня и женился на ней, и в дом привел. Можно сказать, что тоже по привычке и женился.

Таня в их доме заняла место, которое словно дожидалось ее — у плиты, с поварешкой, в ванной, склонившейся от усердного настирывания наволочек и простыней. Или вот еще — заливать в огромный алюминиевый бак воду и кипятить там часами белье, от чего в квартире долго стоял запах вареного хозяйственного мыла. Почему-то долго они не покупали стиральную машинку. Мать пожимала плечами презрительно — зачем? Белье только рвать? А Таня услужливо поддакивала — и правда, никакого тогда белья не напасешься. А потом неожиданно, словно про себя, добавляла — хотя, конечно, чисто стирает машинка-то. А Ленина мать в этом месте поджимала обидчиво губы, баловство, мол. Впрочем, раз в год случились если не праздники, то суета — возвращалась через их город с курорта родная сестра Лениной матери, тетя Аня. Привозила чемодан подарков, в доме появлялась редкая еда — торты, сыр, колбаса. На смену вечному супу приходили праздничные блюда, мать варила холодец, Таня заводила тесто. Пеклись пироги с разными начинками.

Мать осторожно вынимала из серванта парадный сервиз. И каждое утро тетя Аня варила себе настоящий кофе. Правда, не в турке, не было в их доме никакой турки, хоть тетка и обещала привезти, но каждый раз забывала, кофе варила в эмалированной кружке, обзывала сестру деревенщиной, не знавшей вкуса настоящей жизни. Тетя Аня была женой военного мужа, объездила с ним по гарнизонам полстраны, повидала всякого, жили они порой в таких условиях, где не было возможности не то что кофе себе в турке сварить, а элементарного, в смысле удобств не имелось — вроде холодной хотя бы воды. Но, несмотря на трудности, тетя Аня, в отличие от родной сестрицы, характер имела легкий и вот это важно — одевалась она красиво. А над Лениной матерью и потом Лениной женой смеялась беззлобно. Но Лене все равно было обидно — чего они и правда будто хуже всех вечно. Особенно мать — круглый год в ватнике, резиновых сапогах и платочке.

Потом тетя Аня долго не приезжала, года три, наверное. Приехала, когда ее сын Володька поступать решил и жил у них недели две, пока общежитие не получил. Вот тогда Леня не узнал любимую тетку, такая она стала тусклая и старая. Вроде и платья прежние — яркого шелка, и волосы красит в такой же цвет — жгучий рыжий, и глаза подводит синими тенями, а что-то в ее облике неумолимо сдвинулось уже не в сторону праздника, а наоборот, в сторону будней, и никакого отношения это не имело к возрасту.

Была она в тот приезд молчаливая, кофе уже не пила, пила, что и пили всегда в их доме — слабенький чай, подкрашенный дешевой бледной заваркой. Ела суп на завтрак — со всеми, суп на обед и ужин, смотрела телевизор, словно не видела и не понимала происходящего. Потом Леня случайно узнал от соседки, что муж Аню бросил, спутался с какой-то. Аня у него в ногах валялась, просила, чтоб не уходил, умоляла, а мужик перешагнул через нее, вещички собрал и был таков, убежал, не оглянувшись. Самое противное, что та разлучница как раз вот в дом к ним ходила и Аниного сына Володьку к экзаменам в институт готовила, денег не брала, все вот так по доброте душевной. Добрая-предобрая, как оказалось, женщина. Вроде она там местной библиотекаршей была. Значит, не помогли Ане ее шелковые платья, звонкий смех и привычка красиво пить кофе по утрам.

Вот так на примере любимой тетки Леня первый раз в жизни столкнулся с тем, как хрупка и уязвима красота и женская легкость и как быстро проходит и то и другое. А ведь Лене самому уже лет двадцать пять тогда было, большой парнишка. Дочка родилась, назвали ее, конечно же, в честь тетки Аней. Но ничего там не было от Ани- старшей — ни яркости, ни смеха. Девочка росла угрюмой и неразговорчивой. Видно, в мать, видно, в бабку. А Леня старался, показывал ей красивые книжки с картинками, ругал жену, что не покупает ребенку ничего яркого из одежды. А Таня оправдывалась — куда там яркое и светлое, все изгваздает, не отстираешь. Тогда Леня пошел и купил стиральную машинку. Сам привез, сам установил. И первое время сам и стирал, пока мать сидела рядом, обидчиво пожав губы. Но потом смотрела уже с любопытством, как из грязного все превращается в чистое.

А еще — покрутишь ручку с резиновым валиком, и белье отжимается, если не досуха, но хотя бы и не сохнет потом по два, по три дня, если по дождливому времени его развешивали в квартире. Тогда веревки протягивали через всю большую комнату, которую торжественно и нелепо назвали, конечно же, залом, и белье висело там сутками, и ходишь в квартире и ныряешь туда-сюда. И вечный окрик матери — осторожно, не замарай. А Леня, забывшись, именно что «марал» белье, шагая с улицы, не заметив распяленного полотна пододеяльника, прямо вот немытыми руками хватал край, такие оставлял разводы, что не отстираешь потом — руки у него всегда в машинном масле. А мать вскрикивала с горечью, словно только что на ее глазах совершалось страшное преступление, а никому и дела нет до ее мук и страданий.

Лет через десять Таня стала точной копией своей суровой свекрови, и, если повнимательней взглянуть на маленькую Анну, то в том, какое выражение принимало ее детское личико, можно было бы увидеть будущее. Будущее в лице бабушки и мамы. Суровые, не знающие пощады, жесткие лица.

Первое, что поразило Леню в квартире его новой знакомицы Любы — это беспорядок. Но такой праздничный, что ли. Если есть праздник в разбросанных вещах, то в Любиной квартире он точно был — праздник цвета и света. Что там поражало в первую минуту — вот как раз цветовой шок. Леня сразу представил реакцию матери или жены, если бы им, не приведи Господи, пришлось бы побывать в таком доме — какие-то психи живут. Ну да, психи, одна стена — ярко-синяя, вторая — желтая, а третья — в полоску! Полоска синяя, полоска желтая. А что касается света, то источники его были повсюду.

Практичный Леня сразу подумал — и как только проводка тут раньше не сгорела, потому что Люба заходила в комнату и сразу принималась включать один за другим все свои безумные светильники — торшеры, бра и настольные лампы. Они были повсюду. Казалось — такая какофония, и все напоминает, скорее, склад случайных вещей, чем жилье девушки самой прозаической профессией — диспетчер на автобазе. Ладно бы дизайнер какой-то модный, богемная личность, а тут — обычная девушка. Пришла к ним работать, потому что, сама сказала, все равно, где работать, везде люди есть. Веселая — вот что сразу думаешь, когда на нее взглянешь. И смешливая очень. Леня ее по ошибке даже пару раз Аней назвал, почему-то тетка вспомнилась в лучшие дни той прошлой жизни. У Любы вот такие же крашеные рыжие волосы и платья цветные. Девушки сейчас больше в брюках ходят. Любе на работу тоже практичнее было бы в чем-то темном, немарком ходить, а она отважно шествовала в своих ярких или светлых юбках, даже зимой. Цветные шарфы, цветные лохматые шапки, и кусок юбки из-под подола кроличьей шубки — тоже цветной. Даже зимой, даже осенью в слякоть.

Вот к Любе Леня и ушел. Точнее, не собирался он больше никуда от нее уходить, когда зашел проводку посмотреть, сразу и остался. Понял, что его отсюда только силой утащишь, и если он когда и выйдет из этого несуразного, полного странных вещей дома, то только вот чтоб зайти к бывшей семье и как-то объясниться. Странно, но его уход прошел почти безболезненно, ну то есть уход его никак не сказался на общем распорядке жизни и матери Лениной и жены Тани. Даже дочка известие, что он уходит, приняла со скучающим выражением лица. Это она потом оживилась, когда побывала первый раз в гостях в папиной новой семье.

И сначала взялась все критиковать, но Люба ее критические замечания, высказанные прямо в глаза, приняла со смехом. Аню сначала здорово задело, что никто не обиделся, завязался какой-то разговор, и скоро они не то что задружили, но вполне так мирно стали разговаривать. Общаться, как принято сейчас обозначать любые состояния — от незначащего разговора до пронзительных исповедальных откровений. От дочки Леня и узнал, что мать замуж выходит за соседского Колю, от него жена ушла, он пошел и прямо заявил Тане — если не согласишься жить со мной, я не обижусь, но второй раз предлагать не стану.

Так что мать недалеко от старого дома, от них с бабушкой ушла — живет по соседству, получается, на два дома. День она проводит у бывшей свекрови, если выходной, а ночевать ходит к новому мужу. И все довольны. От дочери Леня узнал, что там, в новой семье, скоро и ребеночек родится. Он как-то встретил бывшую жену, уже на хорошем сроке, в доме своей матери. И не узнал. Что-то все-таки меняется в лице женщины, если у них случаются какие-то счастливые перемены. Никогда Леня раньше не видел у Тани такой походки и такого насмешливого взгляда.

Легкая походка была у женщины, хотя вот какой живот уже большой. И должна вроде отяжелеть, а она плавает, как птичка-уточка по волне, движения медленные и торжественные. Глазки сияют, а на Леню смотрит немножко свысока и с горделивым к нему лично равнодушием, и взгляд ее направлен куда-то мимо, мимо него. А потом подъехала машина, и Леня в окно увидел, как Таня выбежала на крыльцо, чтоб встретить там своего мужа, соседского Колю. И они оба стояли и смотрели друг на друга. И улыбались, словно своими улыбками гладили друга друга. Словно их улыбки — это ладони. И Коля смотрел на Таню, Таня на Колю. Все ясно — любовь у них. «И у меня любовь», — спокойно подумал Леня. И пошел себе, в свой дом, к своей безалаберной, веселой женщине. Имя у нее такое, что дает все ответы. Имя Любы.

Метки:
baikalpress_id:  47 388