Знакомая белка

Одна девушка Ира (26 лет) влюбилась в женатого Виктора (39 лет), у них свидание назначено. А Виктора жена не пускает! Конфуз. Виктор не говорит, разумеется, жене, что у него свидание с посторонней молодой особой, он, наоборот, скулит, что у него идеалы юности и ему надо навестить друга детства и молодости Колю. Коля живет в том же доме, в том же подъезде, двумя этажами ниже.

И главное, там схватка перед дверями. Жена стоит перед этими дверями, за которыми для Вити — покой и воля, она — намертво, ни пяди врагу, решительная. Натурально, в дверях стоит, руки раскинув, в халате. Виктор рвется на волю. А жена — полная решимости женщина, которая бьется за очаг. И дочка плачет малолетняя, третьеклассница. Подняла голову от учебника и плачет горько. Это такая семейная картина. Такого счастья, к которому Виктор стремился. Ну, вот и получил. А жена, Эльза, оказалась совсем не та женщина, с которой «горько» и «согласны ли вы взять в жены». А Эльзами в Витином детстве звали исключительно немецких овчарок, ну, или не немецких, восточноевропейских, но тогда всех овчарок принято было считать немецкими, и называли всех подряд Эльзами.

У Витиного как раз друга детства Коли была такая собака по имени Эльза, поэтому Витина жена Колю невзлюбила, потому что Коля заржал сразу громко, во весь голос, когда ему представили Витину еще тогда невесту. Кому приятно, если тебя с какой-то собакой сравнивают, пусть даже и овчаркой. Вообще ценителей мало, поэтому Эльза говорит всем, чтобы звали ее Эля. Такое имя и звучание тогда мелодичнее, нежнее — Эля. Ну, Эля да Эля, пожалуйста, но все равно это несчастное овчарочье имя ходит вокруг нее кругами, и не успеет Эля побыть на работе Элей, как приходит женщина из бухгалтерии и громко, на весь коридор, кричит: «Эльза, зайдите в бухгалтерию!» Никаких вообще секретов, получатся. А у Витиной жены насчет мужа Вити тоже произошло какое-то определенное разочарование. То есть где-то после того уже, как дочка родилась, ей пять лет исполнилось, эта Эльза-Эля почувствовала себя одураченной.

Вроде никто не обманул — Витя тот же, если не брать во внимание его идеалы юности, ну то есть тогда он, если говорил, что идет к Коле, значит, и шел к Коле. Никаких еще не было измен, а Эльзу какое-то тревожное состояние тогда посетило, какое-то внезапное раздражение стало накатывать, беспричинное. Вот не так все, абсолютно не то, о чем мнилось. Ведь, казалось бы, все искренне и по любви. И она так рвалась, стремилась к счастью. И он стремился. А потом — раз, взглянула жена на мужа каким-то ему непривычным, каким-то даже пугающим цепким взглядом. Все в этом взгляде Витю тогда ошарашило — та внимательная подробность, с которой она его рассматривала. Так спокойно, равнодушно. И Витя беспокойство почувствовал.

Но потом друг Коля его постарался утешить: «Брось, старик, мало ли что тебе почудилось». Это когда ему Витя рассказал, что увидел вместо жены другую, постороннюю женщину. Как будто вообще незнакомку. Коля сказал еще: «Ты, Витя, какой-то впечатлительный очень, так нельзя. На этих баб вообще тогда никаких нервов не хватит». А Коля знает, о чем говорит, ну, в смысле о доскональном изучении женщин, он собаку же съел в этом вопросе. А все на примере родной Колиной матери. Он с матерью живет, хотя давно бы разъехались, и возможность имелась, даже и менять ничего не надо, квартира есть еще бабкина, но мать ту квартиру сдает, а живет с сыном. Которому, заметим, под сорок! А Коля мается и никак не решится менять свою жизнь.

Даже если девушек касается. За ним много же девушек и женщин ухаживает. А он так выглядит, во всяком случае со стороны, ведет себя так, словно упирается и капризничает. А упирается он в этот материн взор! Когда Коля пригласит так девушку отважно в гости, девушка придет нарядная, торт «Полет» с собой принесет. А там — знакомься, мама, это Люба. Какая, в баню, Люба — читается в строгом материнском взгляде. Девушки поэтому начинают вести себя как дурочки — смеются громко, напиваются до отключки. Курят одну за другой. Но это, скорее, от застенчивости. Любая бы девушка застеснялась, если на нее смотреть как на искательницу приключений. А если бы и так. Если бы и сказать прямо — да, я ищу приключений с вашим сыном. А мать бы сказала, что приключений на свою голову. А сын Коля сидит в параличе.

Вот в этот вечер Коля как раз привел девушку. Они вина купили, сели там на кухне, Коля еще, наивный человек, рассчитывал, что мать задержится. Мать как раз поехала получать квартирные деньги с жильцов. А это значит, что она там пока не обойдет соседок, давних своих приятельниц, пока не наговорятся они всласть про пенсии, про дороговизну продуктов питания и ЖКХ, мать не вернется. Коля ее потом еще идет на остановку встречать, мать ему позвонит как раз от очередной соседки: «Коля, я выхожу». Коля все рассчитает и идет встречать, где-то минут через двадцать, времени надо, чтоб было с запасом. Всегда лучше раньше выйти и стоять там, на остановке, чем потом опоздать, чтоб на неделю бойкот и молчание. Ну вот, Коля все рассчитал, что времени у него достаточно, чтобы нормально поговорить с одной приятной женщиной с работы. Они как раз торт нарезали, Коля насчет закуски расстарался.

Сидят хорошо, по первой, по второй винца выпили красненького. А тут блямс — ключ в дверях. Коля прямо обмер — маманя родная скоренько приехала и прямиком на кухню посмотреть, как родной сынок гнездо разоряет, приводит всяких лахудр. А под таким углом зрения любая, даже приличная женщина, лахудрой выглядит. А они сидели, пусть и на кухне, среди кастрюлек, но все равно — вальс цветов, вино, лампу настольную Коля приволок из своей комнаты для интиму. А тут маманя — сразу верхний свет зажгла, тяжелыми шагами прямиком, не разуваясь, времени чтоб не терять, прямо вот в уличной обуви, и тут — скандал, оккупация посторонними лахудрами собственного дома.

«Что вы, что вы, сидите, я подожду, я не голодная, какое вино, вино вообще никто не пьет в этом доме». Намек — что ты ханыга, девушка. И вообще поздно. А девушка, главное, попалась такая, на взгляд матери этой Колиной, бессердечная и бесчувственная. Ей, главное, говорят почти в лоб — проваливай, а она сидит и смотрит по сторонам: «Какой у вас чайник-заварник славненький, и вы сами котлетки лепили? Что? Магазинные? А я думала, домашние». А котлетки-то, мать эта знает, самые что ни на есть эконом-класса, действительно магазинные. Только Колина мать их до ума доводит — все разморозит, разомнет как следует, лучку туда порежет меленько, яичка добавит, вымешает хорошенько и пожарит. У этих магазинных котлет вообще тогда другой вкус, если еще туда сметанки пару ложек, и мешать, мешать долго, до однородной массы. Многие, кто пробовал, говорят, что прямо не оторваться. Девушка эта тоже хвалит, нахваливает. Коля молчит, в табуретку вжался всем корпусом, мать возвышается над ними, как памятник, а девушка щебечет, и сигаретку, главное, еще достает из Колиной пачки, наглая. Мать Колина вообще прямо вот дара речи лишилась. Вот такая там картинка.

И в это время звонок в дверь. Это Витя все-таки вырвался из крепких Эльзиных объятий, сил на свиданку у него, конечно, не осталось, ему бы до друга живым добраться. Чтобы упасть там практически бездыханным, практически без сил на пороге с криком — все, не могу больше! Ну, друг Коля вносит друга Витю в пространство кухни, усаживает его там, так что Колиной матери ничего не остается, как свернуть свои боевые стяги и отползти в укрытие. То есть затаиться до будущих времен, потому что она, конечно, устроила бы чего, но не при непосредственных соседях. Так-то стыдно позориться, публично скандал затевать. Она только выплывает, горько усмехнувшись. Так что друг спас друга. Витя спас Колю, Коля спас Витю. И вот сидят они, два товарища, и Коля испытывает и благодарность к другу, что он рядом, и стыд перед милой женщиной, которая свидетель этих сцен. А кому нужно показывать все, кому? Праздника хочется, вот что. Не того даже праздника, когда холодец, салат оливье в большой миске и селедка под шубой. Бутылочки. Нет, этого, конечно, тоже хочется. Но больше — того праздника, который — бубенцы и колокольцы в душе. Когда смех без причины — признак дурачины. Когда по земле, как по облакам.

И горы свернешь, и столько энергии в тебе, что она выливается буквально ведь добрыми делами каждую минуту жизни — старуху перевести через улицу, котенка с дерева снять, беременной место уступить в общественном транспорте. Старику в переходе денежку подать, милостыньку. Ах, он не милостыньку просит, он интересуется, как пройти в библиотеку? Но все равно подать, может, на прянички мятные. Или овсяные. «Вы, дедушка, какие пряники любите?» Хочется опять, как в детстве-юности: пионер — всем ребятам пример. Чтоб бесстрашно, как пятнадцатилетний капитан, а не ложиться спать каждый вечер с чувством, что вокруг не жизнь и даже не репетиция жизни. Жизнь, может, рядом, а ты на обочине. А мимо проплывают поезда, и в поездах едут люди и пьют боржом, и смотрят на тебя веселыми приветливыми глазами. У них путешествия, а у тебя пыльная насыпь, и бредешь ты по пыльной дороге...

Под окрики родимой мамаши, под ее окрики, утренние, вечерние советы, как жить, упреки, и вечное ее — за что мне, люди добрые? А Коле за что?

И тут посреди этого быта, посреди самого что ни на есть бедняцкого быта, этого хлама и утвари, которой может забить дом женщина скупая и без воображения, приглашенная Колей женщина встает из-за стола. А Коля смотрит на нее и с тоской, и с досадой, и даже с облегчением — уходишь? Ну и скатертью дорога, не понравился я тебе. Что-то такое мелодраматичное уже готово сорваться с Колиного языка. А девушка весело так ему вдруг говорит: «Вот что, Коля, пойдем отсюда, нечего тебе тут делать». И ведь буквально хвать его за руку и тащит. И не просто там из подъезда на улицу, а в новую жизнь ведет. Вот так привела эта девушка Колю к себе и сказала: «Жить будешь здесь». Твердо так сказала, а Коля весь прямо затрепетал, не верит Коля в перемены, а сердце зато его верит, сердце-то стучит радостно и доверчиво — любят меня, любят!

А Витя тогда что? Витя долго-долго поднимался к себе на этаж, долго еще стоял перед своей дверью, уткнувшись в косяк. И со стороны посмотреть — можно было подумать, что набрался мужик. А вот и нет, трезвый Витя как стеклышко, только болит у него все. Это, когда душа болит, она и сигналы в ноги и в руки подает, вот отчего непереносима эта душевная мука. Вот так все — стоит мужик перед родимым порогом, там, в квартире женщина, жена, жена в окно смотрит, курит, а сама некурящая, и дочка над учебником шестой раз абзац перечитывает, буквы разбегаются в разные стороны, смысла не уловить. Смысл жизни вообще всем неясен, потому что и у дочки праздника нет, отменили все праздники в этом доме. И она чутким детским ухом пытается поймать сигнал и слышит, как отец там за дверью страдает. И хочется ей сделать что-то для всех, а что она может? Зареветь в голос, чтоб услышали они ее, наконец, чтоб вернули то, чего, может, и не было никогда. И про девушку Иру она догадывается.

Растерялись все, не знают, что делать. А мы знаем. Так, что хлопнем в ладоши три рада и закричим грозным режиссерским голосом: «Тишина на площадке!» И помреж вступает: картина седьмая, дубль второй. Ну, начали!

Витя поднимается по лестнице, открывает ключом дверь, решительно подходит к телефону, набирает номер и говорит тихо, но твердо: «Ира? Прости меня, Ира за все. Понял я — не нужно нам больше встречаться, неправильно это. Потому что я жену люблю и дочку люблю».

Ну вот, так-то лучше. И крупный план жены, Эли-Эльзы, она недоверчиво прислушивается, улыбка трогает ее губы. К ней подходит ее муж Витя, он сейчас должен сказать, что-то определенное, типа — Эльза, я тебя люблю и только тебя и т. д. И надо, чтобы Эльза здесь заплакала, и любовь, наконец, вернулась и в ее сердце. Далее — комната дочки, строчки в учебники, наконец, собираются в буквы, цифры. Дочка решает задачку, и, внимание, ответ ясен, пятерочка обеспечена. А на следующий день нужно, чтобы эти мама с папой взяли отгул на работе, хотя бы на вторую половину дня. Так что когда их дочка придет из школы, важно, чтоб оба родителя ее встретили в коридоре с предложением куда-то пойти всем вместе. И не просто, там, поесть, хотя это тоже важно, насчет еды, важно, чтобы эта еда была какой-то отличной от обычного их меню. Вот пусть они все вместе отправятся хотя бы в пиццерию, что ли. Но это позже, после того как сходят они в парк. Они ведь ни разу все вместе никуда не ходили, в парк тем более.

Этих самых белочек посмотреть. Семечек надо взять с собой и орешков. Белки — такие смешные, у них крепкие брюшки рыжие. А хвостики и ушки серые, хвостики, на которых нанизана шерстка, как одуванчик, на ветру почти прозрачная шерстка. Потому что постоянно они в движении, белки, и ручки у них человечьи. Белка цап, цап орешки, и смотрит на тебя черными внимательными глазами, мол, чего ты замешкался, доставая пакетик, а потом и скажет: приходите еще, буду ждать. И ручкой помашет. Вот так у них и появится своя собственная знакомая белка.

Метки:
baikalpress_id:  47 338