Всем привет

Фамилия у Тани была, конечно, не Ларина. Ларина Таня — это уже перебор, но что-то общее у этих Тань, несомненно, просматривалось. Вот так встретил бы Александр Сергеевич нынешнюю Таню, захлопал бы в ладоши, может, и засмущался. А еще что-то такое написал бы. Что общего? Да вот поэтичность эта, нежелание быть как все.

В другое время, может, она бы и к хиппи примкнула. А сейчас ей оставалось только презрительно отворачивать голову от витрин с косметикой. Нет, нет и нет, заявляла она матери и выговаривала этой бедной женщине, которая хотела дочке всего-навсего счастья. А доча бормотала что-то про естественность, таскала в сумке книжку стихов, умудрялась в общественном транспорте, среди толкучки, доставать и держать томик, чтобы все видели крупно: «Стихи». Ну и одевалась соответственно, павлопасадские платки, коса. Косица, правда, была жиденькой.

Такой косицей и хвастаться? Но Таня все плыла и плыла против течения. Подруг вот сторонилась. Уже на первом курсе обнаружила твердость характера в отстаивании интересов, то есть не как все. То есть не ходим на гулянки, не пируем по общагам, празднуя бесконечный День студента. Не клеим пацанов на дискотеках. Учимся и мечтаем, мечтаем и учимся. Придет домой после занятий — и за книжки, учебников начитается, примется за поэтические сборники. И ни прогулок, ни встреч с подружками, ни этого вечно трогательного обращения к матери — мама, купи. С одной стороны, мать радовалась, а с другой — расстраивалась, потому что все сплошь соседки капают в один голос — Танька у вас малохольная все-таки девушка, несмотря на отличные отметки и примерное поведение. Мать грустила, но к Тане не вязалась. Да и что вязаться, если в ответ — горделивые взоры.

Но потом все как у всех — влюбилась Таня. И, разумеется, в первого-наипервейшего красавца Женюру. Девки за ним табунами, Таня, разумеется, в курсе, но вот что поделать — горячее сердце. Она вот так плечиком раздвинула толпу воздыхательниц и, глядя в прозрачные светло-голубые Женюрины глазки, сказала прямо: «Выйдем, нужно поговорить». Женюра, как все настоящие красавцы, не был человеком злобным и высокомерным, ему, собственно, ни к чему было демонстрировать окружающим свое превосходство, он и так знал, что он превосходен. Потому он, приобняв нашу Таню за плечики, вышел с ней на свежий воздух. Дальше по улице, на набережную. Сели на лавочку. День был осенний. Птички летят на юг, небо прозрачное. С реки свежесть и прохлада, солнышко еще припекает, прохожие улыбчивые, туда-сюда снуют. Благодать.

Ну, вот Таня на фоне этого лирического пейзажа развернула свой монолог о любви. Слова выговаривала четко, совсем даже не мялась, а говорила так, как есть — мол, люблю, ваша навеки. Женюра не то чтобы обалдел, вовсе нет. Он этих признаний за свою молодую жизнь наслушался предостаточно, красавцем он стал где-то в пятом классе. И с тех пор девчонки проходу не давали. И по телефону, и эпистолярным способом, и шуткой-прибауткой, и намеком. Так что Таня не исключение, Женюра рассмеялся вполне доброжелательно: «Ты чего, Танюха! Мы же друзья». Необидно сказал и по-свойски. Таня думала, что они продолжат интересную беседу. Но Женюрин день расписан по минутам, Танюха, прости, на тренировку пора бежать, тренер зверь. И так далее. Женюра даже наклонился к Тане и чмокнул ее вполне по-приятельски. И побежал себе — кстати, не врал. Побежал на тренировку, через пять минут он уже и забыл, что Таня в чем-то там ему признавалась. Так что когда они встретились на следующий день, он прошел мимо, махнул рукой — и дальше, дальше, по коридору, по лестнице.

А Таня застыла. Потому что ожидала всего, чего угодно, но только не этого равнодушия. Она было хотела повторить вариант разговора, решила, может, Женюра чего не понял про искренность девичьих чувств. Но до Женюры было теперь не добраться — он всегда в компании, Таня отчего-то застеснялась, смотрела издали. Местные девушки даже похохатывать начали. Мол, эта дура совсем сбрендила. Нашла за кем увиваться. Но поговорили и забыли, новость на двадцать минут. У всех своя интересная жизнь, так что Тане пришлось довольствоваться учебниками и затрепанными поэтическими сборниками. Матери, правда, она выказывала раздражение. Вот так, примерно: мать ей — Таня, иди ужинать, а Таня в рев — достала совсем со своим ужином!

Мать ей — Таня, иди фильм интересный какой, а Таня и про фильм что-то такое резкое. Плакать принималась в подушку, и громко. Мать совсем извелась. Главное, что женщина она застенчивая, дистанцию держит, даже в отношениях с дочерью, в душу не лезет. Подойдет только к двери дочкиной комнаты, постоит там, повздыхает, послушает, как Таня свои стоны давит. Что мать может сделать, только смотреть глазами, полными вины и сострадания. Какие-то ей конфетки предлагает. Или — смотри, Таня, я тебе кофточку купила, правда, красивая? Таня эту кофточку чуть ли не рвать в клочья и конфеты разбрасывать по комнате. Очумела девка. Неизвестно, сколько бы продолжался этот спектакль, если бы Танина мать не слегла в больницу. Тут Таня немножко в ум пришла, некогда и не перед кем ей стало свои этюды показывать, пришлось каждый день в больницу мотаться. А потом и дом вести, когда мать после лечения дома отлеживалась слабенькая. Тане, может, и хотелось бы чего ввернуть, но тут уж совсем идиоткой надо быть, чтоб перед больным человеком свое недовольство в театральные сценки переводить.

В общем, как-то пережила Таня тяготы и горести своей первой любви. Она так привыкла думать про Женюру, что Женюра — ее первая любовь. Училась себе, Женюру уже не преследовала ищущими глазами. Как-то время студенческое закончилось, все получили дипломы и отправились пить шампанское. Таню не позвали. Таня с матерью торт запили чаем и зажили прежней жизнью, с той только разницей, что Таня вместо института отправлялась теперь в крошечную конторку на краю города. Добираться приходилось долго, с двумя пересадками. Там, на работе, мирно существовала себе тихая и пьющая компания. И никакого, кстати, нарушения дисциплины. Их неспешные попойки и разговоры за жизнь начинались, как правило, после восемнадцати ноль-ноль. Коллеги Тане вежливо предложили присоединиться.

Таня презрительно глянула — мол, не из таковских. Ее больше не приглашали, чем позже Таня была уязвлена, думала — начнутся уговоры. Она, может, и согласится присоединиться. Может, скоротает так вечерок. Но эти сослуживцы жили отдельной жизнью. От Тани. А Таня вот так оторвалась от коллектива. Было даже немножко обидно. Но потом привыкла. То есть смотрела уже без зависти, когда после восемнадцати ноль-ноль начиналось шебуршение пакетами и звяканье бутылочного стекла, оживление такое особенное на лицах. Поводы придумывались серьезные, штудировался календарь в поисках нужной даты или соответствующего праздника. Повод находился.

Не находилось только для Тани именного приглашения. И она все ездила через весь город в переполненном транспорте, домой добиралась без сил. Мать ее жалела. Кормила ужином, в душу не лезла. Их разговоры свелись в основном к материным пересказам новостей — телевизионных и соседских. Таня хмыкала. Давала понять, что слышит и участвует. После ужина — просмотр каких-то передач. Потом обязательное чтение на ночь. Потом сон. Выходные тянулись, когда медленно, когда очень медленно, в зависимости от погоды. Когда дождь или снег, и ранняя темнота на улице, тогда уж совсем тоскливо. Но мать по вечной привычке женщин занимать себя во что бы то ни стало, заводила тесто. По квартире неслись запахи печеных пирожков. Тут мать проявляла настоящую изобретательность — обязательно чтоб с самыми разными начинками. Напечет пирожков и перемешает их в большой кастрюле. Это и было самое интересное — достаешь и не знаешь, с чем — с картошкой или с грибами, с мясом или с рыбкой — лососем консервированным в собственном соку. Только вот сладкие туда не складывала, сладкие всегда в отдельной посудине хранились. Но и там разнообразие — какие с маком, а какие с яблоками и с корицей. Когда с изюмом и творогом. Таня ест и критикует — вот в эти, с печенкой, рису переложила, а в эти, с повидлом, начинки надо бы поменьше. Таня критикует, а мать все равно радуется — у дочи хоть аппетит появился.

Пакет с пирожками по понедельникам Таня приносила в контору, и все мигом расхватывали вкуснотень, не дожидаясь обеда, только потом, вечером уже, сокрушались, что вот пожадничали, такая была бы сейчас закусь мировая. За пирожки Таню хвалили, она скромно умалчивала, что не сама пекла. Сама зато принесла — и то хорошо, а то, что это не Таня, а ее мать постаралась, так это никого не касается. Ну а теперь о великой роли кулинарии в жизни разведенного мужчины. Таня этими пирожками смогла привлечь внимание одного, с работы. Он вот так раз поел пирожков, второй, а когда дошла очередь до пирожков с капустой, тот мужик совсем мозгов лишился. И замуж Таню позвал. Таня, не дура же она конченая, сразу согласилась. Тем более что ей к тому времени хорошо так за тридцать пошло.

Мать уже не надеялась. Свадьбу сыграли скромную, на работе потом очень обиделись, что их никуда не позвали. Тогда Таня выдала положенные случаю бутылки с закусками, народ сразу поутих. Удовлетворился хоть этим малым.

Ну и жили они нормально. Танина мать переехала в ту квартирку, в которой раньше Танин муж проживал. Мать же понимает счет квадратных метров — две комнаты лучше, чем одна. Ну и ребеночек тогда родился. Так что полное счастье. Тане пришлось потом признаться, что в кулинарии она ни бельмеса. Муж ее, конечно, дернулся, что обманули его, но здесь теща не упала в грязь лицом — продолжала свои воскресные выпечки и в семью дочери везла. Так что никакого ущемления в правах у мужика, чего хотели, то и получили — стряпни в доме в избытке. А потом Таня скумекала, что дело-то не то чтобы не хитрое, как раз хитрое, и даже очень, но если захочешь чего-то, то это и освоишь. Так что она помаленьку все материны рецептики проштудировала, своей фантазии стала добавлять. Так что где-то к третьему году счастливого брака Таня уже вполне освоила науку по превращению заурядных продуктов питания в еду вкусную и полезную.

И вот как-то раз позвали ее на встречу выпускников. А Таня никаких отношений не поддерживала с бывшими однокурсниками. Хотя и знала, что у них существует какая-то своя, даже время от времени общая жизнь. Таню туда, на эти посиделки, не звали, а тут вдруг вспомнили. Таня в первую минуту хотела гордо отказаться, а потом любопытство пересилило. Тем более что в шкафу висел вполне такой еще малонадеванный костюмчик, прическу ей за недорого сделали в ближайшей парикмахерской. Ручки привели в порядок. Сумка из кожзама, если не вглядываться, тоже могла сойти за настоящую. Так что Таня решилась.

Ну, конечно, встреча с любовью всей ее жизни, Женюрой! Как был прелесть и красавец, таким и остался. И тетеньки на нем, похоже, виснут гроздьями, и улыбка у него прежняя. Хоть и маленько жизнью покоцанный, зубки железные проглядывают, лысинка малозаметная, но светится. А все равно видно — хороший такой мужчина, симпатичный, два раза в разводе, сам смеется — все он в поиске. Таня посидела себе на своем краю стола, попила красного винца полбокала, поковыряла вилочкой в салате, откушала дежурного блюда (на горячее подали что-то французское) послушала музычки и рассказов — были и мы рысаками когда-то... Да и пошла себе домой. Никто не метнулся провожать, удерживать. У людей свои планы на вечер, а вечер только разгорался. Прямо как огонь в сердцах. А Таня аккуратно шла себе по вечернему городу. В окнах горел свет, люди там жили своей привычной вечерней жизнью, за своими цветными шторками.

Любили и ссорились. Ждали и надеялись, плакали и мирились. Жарили яичницу с помидорами и сыром, кто-то разогревал вчерашний рассольник, а кто-то готовил рыбку минтай. Этот минтай очень даже ничего, если купить свежий. Потом присолить и на часок в холодильник поставить, лимончиком его сбрызнуть еще хорошо, вот так постоит, в сухарях обвалять и — на сковородку, под крышкой. Только смотреть, чтобы сухари не горели, а со сковороды — на бумажную салфетку, чтоб лишнее масло впиталось. Очень даже неплохая рыбка минтай. Можно же еще и маринад приготовить, что проще простого. Морковку отварить, фигурно ее ножиком порезать, лук пожарить.

И сварить маринад, что тоже просто — на полстакана воды капнуть уксусу, сахара туда, соль, гвоздичек парочку, перец горошком, лавровый лист, петрушки, укропу — все поварить минут пять, подождать, пока остынет, а в жареный лук для аромата можно еще пару ложек томатной пасты добавить, когда лук жарится. Ну вот, куски жареной рыбы перекладываешь морковкой и луком, а сверху заливаешь остывшим маринадом. И в холодильник. Все там хорошенько настоится — и на следующий день вполне такой вкусненький минтайчик под маринадом.

А если еще картофельного пюре подать, когда по всем правилам — со сливочным маслом, с горячим молоком и яичком хорошенько взбить, то никаких ресторанных обжорств и не надо. Это к чему про минтайчик? А к тому, что идет себе Таня по улице, идет, а дома ее муж и ребенок поджидают. Таня придет и стол накроет, хлебца аккуратно порежет, пюре картофельное подаст, рыбку минтай под маринадом. Обычный вечер в кругу семьи. Такое ежедневное незаметное счастье. А Женюра? А что Женюра? Таня думала, что он — ее неутоленная любовь, а вот и нет. Все у Тани хорошо и без Женюры. Женюре привет из далекого далека от самого Александра Сергеевича Пушкина. Вообще, всем привет — всем, всем, бывшим и неслучившимся. И все, все пусть будут счастливы.

Метки:
baikalpress_id:  47 140
Загрузка...