Никаких сюрпризов

Катина жизнь полна суетливой занятости. Беспрерывно звонит телефон. Если телефон умолкает на десять минут, Катя чувствует беспокойство и начинает звонить сама. Потом перезванивает. Уточняет. Разговор заканчивается неизменной фразой — все, пока, созвонимся. Созвонимся через полчаса. Созвонимся вечером. Созвонимся в конце недели.

Созвонимся. Разговор — когда деловой, когда не очень, а припев один — ты как? Заполняется эфир. Жужжит, жужжит голос. Один голос вплетается в другой. Если подключить хоть короткий фрагмент этой симфонии к общему транслятору, то люди сошли бы с ума в секунду. Все бы рехнулись. А Катя пошла бы дальше с вечным своим вопросом по мобильнику — ты где? Вопрос ко всем, без исключения — знакомым, знакомым знакомых. Здесь ведь очень важно определить для себя картинку, то есть хочется видеть человека не в абстрактном интерьере, экстерьере, а представлять собеседника в конкретном месте. Ты звонишь Оле и спрашиваешь Олю: «Ты где, Оля?» Оля сообщает, что в парикмахерской. Ты прекрасно знаешь, где эта парикмахерская, где стоит кресло Олиного мастера. Хорошо. Катя успокаивается, дает Оле на завершение процедур еще час, потом перезванивает: «Оля, ты где?» Оля отвечает, что едет в маршрутке, сейчас на плотине. То, что Оля в переполненной маршрутке, никого не останавливает, ни Катю, ни Олю. Они говорят и говорят, пока у кого-то из соседей по общественному транспорту не сдают нервы. Кому-то правда не нравится слушать бесполезный разговор, состоящий из ненужных, на взгляд постороннего, подробностей чужой пустяковой жизни. Дальше известно. Просьба со стороны звучит иногда вежливая, чаще хамская — заткнитесь все!

Ахматова однажды высказалась примерно так: «Я научила женщин говорить, но кто их замолчать заставит». По другому поводу она так сокрушалась, но во времена Анны Андреевны не было этой пресловутой мобильной связи. Если бы выключить все звуки, то наступила бы тишина. И вот даже и тогда кто-то все равно бы рехнулся в одночасье — как раз от тишины. Ведь шум ветра не в счет. И пенье птиц.

Короче, Катя позвонила Оле. Поломка на линии. А Катя, думая, что разговаривает с Олей, слыша явно ее голос, еще какие-то циферки приняв за номер подруги, и так далее, и так далее, стала непринужденно болтать о вчерашнем своем свидании с неким Колей. Что и как сказал, и какие планы на вечер, особенно — что бы надеть на свиданку, и вот тут Катя замолчала. Потому что в ответ ни звука, вроде знакомого и привычного подругиного кудахтанья — да ты что, а он что, и на вопрос, что думает Оля — можно ли надеть синий пуловер с синей юбкой — тоже тишина. А Катя продолжает. Тогда сапоги надо другие, у тех замшевых слишком низкий каблук для синей юбки. Синяя юбка длинная, тогда нужно или совсем без каблука, или каблуки очень высокие.

Можно было бы коричневые сапоги, у них как раз вот шпилька приличная, но коричневое с синим — как-то совсем неинтересно. Униформа. Хочется шикозно с глянцем. Да и сумки коричневой нет приличной. Хотя сейчас основных цветов в наряде допускается ровно три, дальше оттенки, но цветовая гамма допуска — чтобы три цвета. Дальше оттенки — светлее, темнее. Можно вполне обыграть тот шарфик, помнишь, шелковый, берет еще есть, синий. Ну, тот, со стразами, его, правда, моль поела, маленькую дырочку выгрызла, но можно пришить пару бусинок. У тебя, Оля, кажется, есть рассыпные бусинки такого цвета, помнишь, чешские. Ты еще порвала нитку на дне рождения у Степановых, все тогда кинулись собирать. Но эти бусы тебе вообще никогда не нравились. Давай я сейчас подъеду, мы вместе прикинем.

Катя говорит, в ответ — тишина. То есть не та тишина, когда все наконец заткнулись, когда помехи и в ответ космос дышит. Нет, дыхание было вполне человеческим, будто кто-то так дыхание переводит. Алле, алле, Оля, ты чего молчишь? И в ответ, внимание, черепаха, то есть Катя получилась как черепаха по скорости мышления. Ей бы надо было сразу сообразить, что что-то не так, когда начала она тараторить свой монолог на двадцать минут и спалила все свои все явки и пароли. Короче, водевиль. Ну вот, поспешила дамочка, нажала не на те кнопки и вместо номера подруги Оли набрала номер своего законного, почти двадцать лет в браке, мужа Юрасика. Ну? То есть Юрасик, может быть, и хотел бы кое о чем спросить свою вечно занятую подругу жизни, но не в такой комедийной обстановке. Он же оказался мало того что олень, а еще и комический персонаж в глазах общественности, то есть в глазах этой, прилетели свиристели, этой свиристели Оли.

То есть если эта дура Оля в курсе, значит, в курсе полгорода. Значит, то, что жена Юрасика имеет тайного полюбовника — знают все, один Юрасик не в курсе. А раз не в курсе, то судьба находит такой вот способ поставить все-таки его в известность. Все тайное когда-то становится явным. Закон. Катя услышала голос мужа и с испугу нажала кнопку отключения. То есть ушла в отключку. Замолчала, наконец.

Но Катя, вместо того чтобы ноги в руки и нестись домой, чтобы каяться, валяться в мужниных ногах, целовать подошвы его ботинок и домашних тапок, придумывать отмазки, на худой конец врать, изворачиваться, короче, спасать семью, искать выход, поджидать мужа с уже готовой программой вечернего объяснения; плакать, рыдать, обещать, что никогда, утверждать, что ничего не было, а была такая шутка... Катя что делает? Катя опять звонит, на этот раз звонит как раз Оле. Рассказывает ей в подробностях все случившееся. Оля ахает, выдает положенные реплики — да ты что, а он что, и так далее. Поговорили. Но Катя не успокаивается, ей мало, она звонит еще одной подруге. Потом третьей. Все теперь в курсе. Кому надо и кому не надо. Вплоть до того, что когда Катя, наконец, возвращается домой, мало думая уже о предстоящем свидании с неким господином... Да, собственно, никаких этих свиданий уже не будет, их просто не может быть, и не потому, что сама Катя запалилась и с мужем объяснения не избежать, а все наоборот.

Это за какой-то час-полтора Катиного интенсивного общения с подругами по телефону свежая новость, что Катя самолично попалась, докатилась мгновенно как раз до жены того господина. То есть этой женщине позвонил неизвестный доброжелатель и сообщил все, что следует сообщать. Так что было вот что — когда Катя, наконец, является домой, репетируя предстоящую сцену, драматургия пошла по другому сценарию. Там все оказались в сборе — то есть Катин муж и обманутая жена Катиного полюбовника.

Самого полюбовника в тот момент не было, он в тот момент сидел у своего товарища, пил водку и трясся от страха перед женой и возмущения на кретинскую дуру Катю, испытывая одно только желание — дать самой Кате в глаз за ее болтливость. Это в то время, когда обманутая им жена Марина сидела непосредственно на Катиной как раз кухне. И главное, это Катя по возвращении все увидела, эта Марина сидела крепко, и понятно было, что она тут надолго, и видно было, что Катин обманутый муж Юрасик не возражает, а прямо вот упивается беседой. Как-то они быстро нашли общий язык, эти два товарища, язык скорби.

Ну а следующая глава этой раздирающей душу истории посвящена тому, что обманутый Юрасик и обманутая Марина на фоне общего связавшего их горя нашли друг в друге понимание и сочувствие. Родственные оказались они души. И решили потому больше не расставаться. Вот тут бы и Кате как-то утешиться в объятиях своего любовника. Но любовник этот вообще возмутился любому раскладу и естественным Катиным видам на него, он же на такое не рассчитывал, он думал, что его дольче вита будет длиться и длиться, потому что: а) Марина — мать его детей. Точнее, его одного дитя, сына Вани; б) хозяйка и хранительница очага. Но сын Ваня ушел в сторону, высказался равнодушно в том духе, что «завязывай ты, папаня, нервничать, не все же тебе резвиться. Теперь и материна очередь пришла». Это он сказал, игнорируя соображения родного папани, что мать, дескать, старая, сороковку разменяла.

И зачем ей не то что даже адюльтеры, а любые серьезные перемены жизни, такие как развод и новое сожительство с этим, не понять каким этим, никому не нужным, каким-то... его даже зовут как ненормального — Юрасиком. Но сын смотрел сквозь папу, прямо как буддист просветленный. И по второму пункту насчет хранительницы очага тоже такое случилось, что уже ни в какие рамки. В общем, все там чего-то лишились привычного. Николай — привычного образа жизни, у него вообще все сразу поменялось. Вообще все! Хоть как рыпайся и хоть как старайся урвать кусок — фигушки, главное, закон на стороне его жены, этой рохли, этой Марины. И никогда бы не подумал, что она такая окажется подлая со своими словами — вон из моего дома. И ведь формально все правильно, квартира — ее, и по документам.

Родительская. А Николай во избежание последствий был прописан у матери на Синюшке, потому что подспудно у него всегда крутилась такая мысль — мать помрет, кому квартира достанется? Проще было не выписываться, чем разводить бодягу с приватизацией. Как-то все думают о том, кто помрет, а не о том, кто еще поживет, нас не спросит. Так что сам живи, дружок, в квартирке с видом на лукоморье, пусть даже ты урбанист из урбанистов и любишь ходить пешком по исторической части города, любуясь на памятники архитектуры и зодчества. Было все у тебя, да сплыло. И некому тут рассказать о прелестях маршрута номер десять. И забудь о том, что раньше ты на работу — пешком по интеллигентной улице Декабрьских Событий. И все там и осталось, на той улице, уже без него. Хоть Колины события происходили не в декабре, а ближе к осени — начало сентября. Буйство красок и пышное природы увяданье. Без него.

 И это вместо того, чтобы шуршать листьями в знакомых парках и скверах, Коля сидит рядом с матерью перед телевизором. А мать твердит пополняемый ежедневно список условий. Она, конечно, родного сына к себе пустит, но это при условии, что никаких поздних возвращений, потому что у нее давление, режим, десять часов и все, дверь на запор, чтобы вносил деньги за то, за другое, за третье. Одного электричества сейчас нажжешь и по телефону наговоришь. И кота чтоб не третировал. Ничего, что кот углы метит, кот у себя дома. Что хочет, то пусть и делает. И еще чтоб побелил, покрасил и обои чтоб новые. И плитка в ванной отвалилась, еще отец-покойник плитку клал двадцать лет назад. И кран на кухне течет, и душ в ванной подтекает. А еще неплохо бы все-таки окна поставить пластиковые, а то из окон дует очень, заклеивать замучаешься. И двери хочется новые. Сейчас все двери красивые ставят, настоящую сосну. А то эти старые хоть крась, хоть не крась, фанера — она и есть фанера. И на старости лет хочется пожить красиво. У соседки сын бизнесмен, он все ей сменил, все дверки со стеклышками поставил, матовые такие стеклышки, красиво. Есть же настоящие заботливые дети.

Коля в печали сейчас живет; когда женщина не прощает — мужчина в печали. И когда дети равнодушные. Колина голова просто не вмещает всех перемен, с ним случившихся. И к кому ни обратишься, кому ни позвонишь, в ответ только гогот приятелей — ну ты и влип, старик. А потом же и приятелей практически не осталось, у всех своя жизнь, у всех своя. И Николай теперь рано приходит с работы и смотрит вместе с матерью телевизор, потом они ужинают, мать жарит рыбу, и в квартире еще долго стоит запах жареного минтая. На завтрак Николай варит себя яйца всмятку, запивает все растворимым кофе, с тоской вспоминает, как раньше он выходил на кухню, а Марина поджидала его с тарелкой полезной овсянки и чашкой настоящего кофе. Кофе всякий раз был разный, с добавками. И бутерброды к овсянке разные. Николай делал глоток кофе, потом другой, пока Марина сидела рядом следила за выражением его лица — понравился кофе, не понравился? Такая у них была семья — строгий муж и послушная жена.

Про бывшую любовницу Николай и слышать не хочет. Тем более что у Кати намечается новое замужество с каким-то мужем какой-то Оли. Вроде Оля — Катина бывшая ее подруга. Бардак. Не поймешь этих баб. Вообще не поймешь, чего им надо. Вот взять хотя бы соседку по площадке. Раньше с Колиной матерью едва здоровалась, а теперь зачастила, и — чего вам надо. И можно ли одолжиться солью-сахаром. И вот, попробуйте, пирожков напекла. А ведь ясно все — планы, намеки, виды у нее на самого Николая. Сама ни кожи, ни рожи, а туда же, все замуж хотят. Но матери Николая соседка нравится, приличная потому что женщина, спокойная, с такой никаких сюрпризов. Такая женщина всегда при муже. А что выглядит неказисто, так приодень, что за вопрос, купи ей тряпки хорошие, обувку, сейчас в парикмахерской из любой серой мыши красавицу сделают. Постригут, покрасят, ноги цветным лаком намажут, вот женщина и засияет всеми цветами радуги. Все хотят счастья. И Люда эта, соседка, ничем не хуже твоей бывшей. Во всяком случае, послушная и приветливая. Никаких сюрпризов, сынок.

А то жизнь хоть и короткая, но все равно длинная, и прожить ее надо с той женщиной, которая чуть что — и за лекарством сбегает, и пирожков налепит, и пуговицы к рубашке пришьет. А то совсем ты как-то обтрепался, сынок. Вон пуговка у тебя на одной ниточке болтается, ты подумай, сынок, а то раньше на артиста был похож, вон на него, смотри, опять по телевизору показывают. И Коля думает, думает. Мучительно думает... А по телевизору в это время сильно умная Сати Спивакова и сильно умный артист Безруков рассуждают о Пушкине и о его отношениях с Анной Павловной Керн. Хотя любой ученик девятого класса знает, что Керн звали Анна Петровна, папа у нее был Петр. Но Сати, закатывая глаза, лепечет «Анна Павловна», и актер Безруков вторит ей про Павловну. И они все говорят, говорят... И Коля засыпает, и снится ему возмущенный Пушкин. Александр Сергеевич.

Метки:
baikalpress_id:  47 336