Что-то похожее на надежду

Олю втиснули между полной, одышливой гражданкой и, видимо для контраста, худосочной дамой неопределенных лет. «Все дело в худобе», — вздохнула Оля про себя. Таким вот худым, ладно не завидуй, таким вот стройным леди, нечего бояться, что кто-то сочтет их возраст большим, чем он есть на самом деле, худощавые женщины всегда выглядят чуть моложе.

При условии, конечно, если они не истреплют личико раньше времени. Приглядевшись к соседке, Оля с удовлетворением, от которого ей тут же стало стыдно, убедилась, что качество жизни у той все-таки оставило на ее физиономии свои следы. Водочка. Еще раз, водочка. Судя по тому, с каким энтузиазмом худая соседка налила себя сорокоградусной, воздержание от спиртного, во всяком случае на сегодняшний вечер, той не грозило. Ладно, в конце концов, зависть — плохое чувство.

Даже если это невинная зависть к чужому худому туловищу. Гости тесно сидели за столом, плотно прижав локти к бокам, и их изысканные манеры были продиктованы отнюдь не воспитанием, а нехваткой посадочных мест. Однако, все ели и пили с усердием. Света с мужем, как виновники мероприятия, полностью соответствовали заявленной программе. Впрочем, если кто подзабывал повод застолья, то время от времени кто-то из гостей яростно выкрикивал «Горько!». Впрочем Света, скромно потупив глаза, тут же послушно вскакивала и подставляла свои бледно накрашенные губы мужу, с которым, вот как раз сегодня, счастливые, они праздновали серебряную свадьбу.

Из магнитофона услужливо доносилась суфлерская подсказка: «Серебряные свадьбы, негаснущий костер. Серебряные свадьбы, душевный разговор». Светин муж Леша неловко вставал и торопливо выполнял положенный ритуал. То есть чмокал зардевшуюся новобрачную в запудренную щечку, и быстро, явно стесняясь публичности выражения чувств, садился на место. Оля почувствовала острую жалость и к Леше и к Свете. Впрочем, Света сама затеяла эту гулянку, вдруг вспомнив, что есть повод собраться. Многих их гостей хозяйка и сама плохо знала, даже не родственники, а совсем уж дальние знакомые, приглашенные сейчас только потому, что когда-то, двадцать пять лет назад, они тоже были. Такой обычай.

Когда Света составляла список, вышло что и тех надо пригласить, и других, а то обидятся. И руководствовалась при этом совсем уж детским мотивом — что люди скажут. Какие люди? Что они могут сказать по поводу того, что где-то празднуется юбилей отношений, которые однажды чуть не прервались, чуть все не кончилось, и только благодаря настойчивости и упорству самой Светы, все удалось сохранить.

Мало того, все выдержали, и вот, пожалуйста — теперь завидуйте. Оля мельком взглянула на Лешу, и, несмотря на общую его приветливость, вообще ему свойственную, не надо было быть хорошим физиогномистом, чтобы не прочитать на его лице всю их историю. И вся эта история, история симпатичного мужика, раздавленного преступным романом на стороне, который нашел в себе силы отказаться от этого неуместного каждому порядочному человеку романа. Нашел в себе силы и остался с детьми, остался с женой, которая... Что, которая? Была ему верна? Любила? Ждала? А этого разве мало?

И хороший вопрос — что делает здесь Оля, которую с хозяйкой ничего, ровным счетом, ничего не связывает, кроме того, что они два года учились в одной школе, но и там не были подругами. А потом Оля переехала в соседний дом, случайно встретила бывшую одноклассницу на улице, и на вежливый вопрос Оли — «Как дела?» — Света вдруг принялась бурно рассказывать, как на самом деле у нее дела. И плакать, и плакать, и так, что потекла тушь, и прохожие стали оборачиваться, а две особенно участливые гражданки даже остановились, спросив, не нужна ли их помощь.

Так что Оля вынуждена была схватить Свету под руку, привести к себе домой, чтобы стать свидетелем страшных тайн чужих измен и чужого предательства. А ничего этого Оле слышать не хотелось, хоть и советуют некоторые спецы идти со своим горем к товарищам по несчастью. Оля такой подход к преодолению бед считала совершенно диким и варварским. То есть смакование своего несчастья перед такими же собратьями — это садо-мазо. Это, вообще, как-то не по-русски. Свои горести, считала она, лучше переживать в одиночку. Вон как больные животные — отползают в темный угол, с глаз долой и ждут, когда полегчает.

Но все истории так похожи. Такие они, прямо вот под копирку. С одной только разницей — каждый переживает свою боль все таки самостоятельно, несмотря даже на публичные признания, хоть как стенай, ищи поддержки, все равно наступает ночь, и утром ты делаешь то, что делаешь только ты. И Света поступала совсем по-другому, чем Оля, когда Оля узнала, что ее муж ей неверен, что у него что-то там, на стороне. Как только Оля обо всем узнала, она тут же похватала вещички и смоталась из дома. Благо, что дочь была на каникулах, путешествовала с друзьями. И путешествие затянулось на два месяца. От дочери шли только телеграммы с просьбой выслать денег, потому что «здесь классно».

Любящий и, полный вины и раскаяния, папаша деньги слал, думая хоть так задобрить злодейку судьбу. Слал даже больше, чем рассчитывала его дочь, так что денег, похоже, хватило не только ей, но и пареньку, с которым дочь тогда дружила. Или — встречалась, или, как они раньше называли такие отношения, — они «ходят вместе». Смешно.

Дочка благополучно вышла замуж, как раз вот после той поездки. Папаша и сейчас послушно выдает требуемые суммы. Правда, у него прибавилось нытья и сожалений по поводу того, как дорого ему обходится замужество дочери. Но это, скорее, не его личное отношение, а недовольство его новой жены, которая в курсе того, что можно было бы обойтись и не такими значительными суммами. Она вообще в курсе всего, эта новая жена. Или уже не новая никакая, потому что знакомы ведь все сто лет, и новая жена бывшего Олиного мужа — на самом деле самая близкая когда-то, ближе не бывает, словно сестра, настоящая сестра, Олина подруга.

Которая для Оли — все на свете. И ведь так все смешно получилась, так смешно — ведь Оля сама, практически, собственной рукой, направила, устремила эту женщину к своему мужчине. И хоть как кого теперь называй, все равно, — ах, водевиль, водевиль, водевиль! Себя теперь Оля называет дура безмозглая. Хоть как кусай локти, или вздергивай гордо подбородок, или делай вид, что ты оглохла, когда при тебе начинают возмущаться редкие, оставшиеся от того времени, общие знакомые, когда-то называвшие себя друзьями. А ситуация, теперь-то можно сказать, просто смешная.

Когда Оля сбежала от провинившегося мужа, даже быстро сняла квартиру, и переживала там, в чужих стенах, свою драму, она все-таки, подспудно искала объяснений, оправданий. Тогда Оля, все-таки будем честными, ждала, что раскаявшийся муж прибежит, чего-то скажет, все вернется, потому что придет полное его раскаяние. И они, преодолев трудности, наберутся мужества и начнут... Чего начнут? А мужчина не сделал ни одного шага. Он сначала запил, потом лег в больницу с язвой желудка, потом уехал в отпуск. Да, вот так — путешествие на Кавказ! Так романтично — Кавказ, так поэтически. Бродить вдоль кромки моря и под рокот волн выкрикивать слова прощения, раскаяния.

То есть репетировать. Спустя сколько-то там лет, он, по какой-то мимолетной слабости, по пьянке, признается, нет, нет, не Оле, а их дочери, что все это время ждал, что это Оля придет, что-то скажет. Да, скажет, что простила. Что, давай сначала. То есть посылал телепатические сигналы. И чуть ли не на том самом Кавказе все ждал, что откроется дверь гостиничного номера, и Оля войдет. Такое значит, он придумал кино, и ждал исполнения своих самых заветных желаний. Ситуация была тяжелейшей, потому что ты знаешь маму, а я не мог, я... И запутался в описании сцен предполагаемого сценария.

 Пока дочка не подсказала — струсил, папочка? Папочка опять чего-то мямлил и объяснял, что та бедная женщина, «которая ни в чем не виновата», сразу была отправлена в отставку с гневными словами — «ах, оставьте, ах, оставьте». И та «бедная женщина», корой ничего не обещали, а просто к ней приходили винца попить, провести время. Мужчина переживает кризис среднего возраста, так бывает со всеми, он ничего такого не имел в виду, когда... И мама должна была быть снисходительна к его слабости.

 В общем, папу заловили на месте совершения, это он сам в таком стиле выразился, папа — дочери, его поймали на мете преступления. А дочь поморщилась — не надо мелодрамы. Ей, вообще-то, без не нужды все эти папины излияния, ее вообще мало уже интересовала родительская жизнь в том смысле, чтоб на нее не выливались родительские объяснения. Благо, одного из родителей. Потому что мать молчала, как партизан, губы сожмет, прямо вот начинаешь бояться за состояние ее челюсти, так можно вообще искрошить зубы, если жить, плотно сжав зубы. Ладно, мать пусть делает лицо потомка викингов. А папаша размяк, хотя на его кухне в то время вовсю уже орудовала ближайшая мамина подруга. Утешала. Приехала однажды помочь — я ведь с Олей посоветовалась, а она промолчала — объяснение на все времена.

 А молчание — знак согласия? То есть эта Олина подруга, ладно, имя у нее есть — Катя, эта Катя поехала утешить мужа своей подруги. Ведь все знакомы сто лет, так что такой порыв — это так естественно. И вот поехала раз, и два, а он то запьет, то уедет. И видно, как мужику плохо. Страдает. А сейчас ему классно, и хорошо, и, чтоб уже не отдавать бастионы завоеванные, быстро поставило Олю в известность — сама понимаешь, не специально. И еще — объяснение всех времен и народов — так получилось!

То есть намек на некие смягчающие обстоятельства. Оля и тут сидела с каменным лицом — хоть бы слово, которое стало бы отправной точкой в объяснении. А так это Кате пришлось одной и говорить и рассказывать — мотивы, предпосылки, анализ, начинать, продолжать и заканчивать свой монолог при Олином молчании. Потом, уже теряя терпение, она и высказалась, что всегда думала по поводу самой Оли. И так далее и так далее. И Оля только тогда ненадолго вышла из своего ступора — посмотреть на незнакомую женщину. То есть перед ней сидела не подруга Катя, а кто-то — совершенный пришелец.

И потом, правда, Оля себя корила за театральщину, но она живой человек и нервы, понятное дело, сдали, Оля встала, и пошла решительно в прихожую, и там вот этим, как раз театральным, жестом распахнула входную дверь. Так что Катя вынуждена была скоренько умотать.

Ну, а потом им всем было чем заняться, это Катя нашла им всем занятия, то есть сначала Катя занялась и не чем-нибудь пустяковым, а серьезными вещами, на которые никто бы из них не решился, а Катя вот все, все решительно, взяла на себя. Эти хлопоты с разменом квартиры, и все довольно быстро провернула. То есть практически за какие-то два месяца. И документы. И развод. А в свою квартиру пустила жить дочку этого теперь свободного мужчины, а дочка вышла замуж. И у всех же теперь приличное жилье, у всех абсолютно крыша над головой.

Вот тогда и встретила Оля Свету на улице и Света уцепилась за нее. Вот тогда Оля и сказала единственное, на что была способна — если можешь что-то сохранить, сохрани. Потому что... Здесь Оля покривила душой. Но все-таки это нужно было сказать, потому что это дает надежду любой женщине, Оля сказала — потому что это нужно вам обоим. И столько же лет прошло. И сейчас мужчина и женщина празднуют эту свадьбу, названную серебряной. А что? Серебро — очень даже драгоценный металл. И Света через стол улыбается Оле. И в ее улыбке много всего неуловимого и благодарность прежде всего. Что не встала в хор — брось его, прояви гордость и характер. Оля, единственная из всех, сказала — прости его, найди силы простить. И Света простила.

Вечер набирал градус и громкость. Гости сыты, гости довольны и веселы. А невеста с женихом сидели рядом, как двадцать пять лет назад, и ее голова лежала на его плече. И сидели они молча. А потом подняли бокалы, посмотрели на Олю, и Оля услышала — «Спасибо». И Оля подняла свой бокал, и в ее глазах сверкнули слезы. Но слезы, это такое дело, бывает, выпьет человек, взгрустнется ему, и такие слезы — как тучки, набежит тучка и скроется, и опять небо чистое. Солнышко светит. Птички поют. И что-то тикает в груди, в сердце, что-то, похожее на надежду.

Метки:
baikalpress_id:  47 349