Мишель, ма бель

Раз в год вся их компания собирается на набережной и идет поздравлять Виталика. Виталик никого из них не приглашает, не приглашал никогда, и не собирается звать в будущем. Все становится ясным — если посмотреть на его лицо, когда он, выряженный по случаю в белую рубаху, открывает дверь и видит всю честную компанию, этих многочисленных гостей. Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино. Выходит, именно что кино. Немое. У Виталика такое лицо... такое...

Что, если бы во главе этой компании не стояла Соня с ее вечным пионерским воодушевлением и вечной фразой — все нормально, сейчас увидите, как он обрадуется! Как же, как же. Но потом Виталик все-таки начинает радоваться, часа через полтора. А пока он ходит нервно по собственной квартире, никакой радости, одно раздражение, еще минута — и взорвется, и наговорит такого, такого наговорит. Он бегает по собственному дому и хлопает дверями, хлопает дверцей холодильника, плюхается в кресло, вскакивает нервно с этого кресла. Психует. Но приходит в себя и — о, чудо, начинает действительно радоваться. Часа через полтора.

А вот в этот момент, когда открывается дверь, и стоят все они — эти гости, и стоит на пороге хозяин. Ну? Чиз? И у Виталика сползает с физиономии улыбка, он ожидал кого угодно, но только не этих. Каждый год одно и то же. Каждый год Виталик забывает, что у него столько его верных и любящих друзей, или он только делает вид, что забывает, что у него, оказывается, целая рота этих близких-преблизких друзей. И они сквозь ветер и снег идут к нему, чтобы высказать и засвидетельствовать. Каждый, оказывается, хочет сказать свои душевные слова. Самые искренние. Что в прошлом году не успел сказать, в этом скажет.

А Виталик хочет в этот день побыть со своей девушкой. Пошептать ей на ушко всякой всячины, сентиментальной белиберды, нежной чепухи. Нежной девушке — нежные слова. Свечки покупает цветные по такому случаю. Шампанское в ведерке. Ведерко ему Соня подарила лет пять назад. Чтоб красиво. Придут вот так они — гости дорогие, а в ведерке — шампанское. Она и лед тащит с собой в пакете. Целый пакет колотого льда. Соня, если посмотреть на нее вот сейчас, такую — чуть заискивающую, с красными пятнами румянца. Такую взволнованную, даже робкую, можно было бы сразу отправить ее куда подальше с ее гуманистическими идеями насчет — у нас есть Виталик, у Виталика день рождения. Как же, отправишь. Была бы эта Соня простая девушка — вот такая, какой она казалась при первом взгляде, такая толстушка-хохотушка, в очечках.

Да, все так, если не знать, кто у Сони муж и кто такая, собственно, сама Соня. Так что ей отказывать — себе дороже. Да и не принимает Соня ничьих отказов. Кого угрозами, кого нытьем. Объезд этих самых близких друзей она делает месяца за полтора. И ведь не лень ей шофера гонять, ни на какие телефоны она не полагается, все знают, что по телефону проще всего отказать. Нет, Соня едет самостоятельно, и начинаются как раз тогда эти уговоры, с льстивым заглядыванием в глаза, а иногда и рявкнет, и прикрикнет приказным голосом. Кстати, насчет приказов. Да, с виду, конечно, Соня — жена при муже. У всякого свои вкусы, и если этот человек выбрал в жены такую простецкую Соню, — ни дать ни взять кассирша из гастронома, эта Соня, — это его личные вкусы. Может, мужик ненормальный. Потому что нормальные мужики выбирают уже по третьей жене. И каждая последующая моложе предыдущей. И ноги там отмеряются, чтоб каждый раз хоть на сантиметр, но длиннее. Это очень важно. А то — что скажут компаньоны. А этот — как запал на Соню, двадцать лет назад, так вот и бормочет послушно — Соня да Соня.

Да, собственно, Соня — не просто так себе девушка обычной наружности, простоватая толстуха Соня, Соня — еще тот персонаж. Алка однажды намылилась к ней на работу зайти, стрельнуть до зарплаты немножко денежек. И не от прихоти, а от нужды. И уже на пороге Сониной конторы удивилась обилию вышколенной охраны. Даже больше, чем удивилась, потому что интерьеры и тишина особая, и такой лоск, и видно, сколько стоят эти тишина и лоск. Заскучала сразу Алка так, что на подходе к Сониному кабинету у нее уже подкашивались ноги. Но за ней, шаг в шаг, как конвоир, шел на мягких своих лапках один из мальчиков — бодигардов, поэтому не сбежишь со словами — извините, это я дверью ошиблась. Пришлось тащиться в указанном направлении.

И там вот Алка и увидела простушку Соню в роли грозной начальницы, главного бухгалтера серьезной конторы, и этот чужой Алке человек, эта незнакомая женщина распекала свою подчиненную. И делала она это так, как Алка видела только в фильмах — говорила коротко и тихо, но таким голосом, что скажи кто Алке что-то вот таким голосом, хоть одну фразу, — Алка бы вот на месте и хлопнулась в обморок от страха. Ни о каких займах никаких денег, разумеется, тогда просто не могло возникнуть и речи. Ни одного слова Алка не могла выдавить из себя. Только бодрым голосом, через покашливание — привет, Соня. А что нужно было?

Тем же бодрым голосом — шла мимо, думаю, стрельну пару сотен у старой подруги? Алка тогда залепетала про какие-то нужные ей телефоны. Соня тут же нашла эти нужные-ненужные Алке телефоны. Угодливая секретарша тут же принесла целый кофейник такого кофе, какого Алка отродясь не пила в жизни. Но чтоб еще раз попить, в этом вот Сонином кабинете — тут уж увольте, обойдемся растворимой бурдамагой. Но только представить эту большую разницу: Соня в том самом кабинете, при исполнении, и Соня — на набережной, взволнованная. Кто явится, кто не явится. И они все идут, кто вприпрыжку, кто нехотя тащится, но приходят все. И гуськом — с дружбою, с песнею, с книжкою — направляются к Виталику.

Виталик — это первая Сонина любовь. Как увидела, так и полюбила, на первом курсе. Двадцать пять лет назад. И столько лет эта любовь у Сони никак не заканчивается. Никуда не деваются ее чувства. Сонин муж не то что знает про эту Сонину слабость, он этой слабостью любуется и восторгается. Для него это лишний пример того, какая редкая женщина ему попалась — верность идеалам и прочее. Он все, что делает его жена, воспринимает так, словно Соня — эталон. А другого, кстати, варианта и не остается. Кто бы, интересно, сказал Соне, что ты, Соня, не права, у тебя, Соня, муж, у тебя, Соня, сын-студент.

У тебя, может, внуки скоро пойдут, потому что у сына девушка с серьезными намерениями. И так далее. А ты, Соня, устраиваешь какие-то ностальгические вечера, тащишь компанию ничем не связанных между собой людей к этому бедному Виталику. А Виталик, если и ждет кого, то только не тебя. Вас, вот конкретно всех вас, Виталик не ждет. Ему сегодня хочется быть одному. Ему вообще одному хочется жить и быть. Ну, или не одному, а так как хочет только он один — жениться, разводиться, снова волноваться в преддверии новой женитьбы. Ему свиданий хочется как раз вот в свой день рождения, а ты, Соня, устраиваешь эти ненужные Виталику посиделки. Ага. Кто бы сказал трактору «Белорусь», что такие здесь не ездят, таким, как вы, проезд запрещен. Вы тут ездите, а у нас тут, может, клумбы с цветами петуниями. Ну, кто скажет? Кто смелый?

Соня однажды придумала для себя, а для себя — это значит для всех, такой повод видеть Виталика хотя бы раз. Все сама придумала и сама же себя убедила, что это Виталик их всех позвал, ждет все время и прямо с ума сойдет от огорчения, если кто-то из них забудет, не придет, не вспомнит. Ну, что, свиньи мы, что ли, неблагодарные? А, ребята? И «ребята» послушно плетутся на эту набережную у шпиля. Уже и шпиля никакого нет в помине. Уже мало что сохранилось из того времени, когда пару лет, в студенчестве, они действительно отирались у Виталика.

И Виталик уже тогда был против этих сборов, уже тогда он морщился при виде своих «настоящих, близких» и таких бесцеремонных друзей. Эти друзья вламывались в его квартиру, а у него тогда уже свои собственные девушки жались по углам кресел и диванов. Девушки робкие и прекрасные. Потом одна из них становилась его женой. Ненадолго. Рекорд — пять лет, с одной Любой. Потом следующая. Так что, все так, у Сони — никогда ни одного шанса. Да она, кстати, ничего не требовала ни тогда, никогда. Просто посмотреть издали. А одна стесняется приходить. Даже сейчас, несмотря ни на что, стесняется. Потому что, когда дело касается любви, то не важно, кто у тебя муж и сколько человек в подчинении.

А так, среди своих — в безопасности. И через пару часов всем уже до фонаря, что лично у тебя, Соня, личный шофер и все такое прочее. Через пару часов, наконец, после первой и второй перерывчик небольшой, наконец, Виталик и сам начинает понимать, насколько же он счастлив. И как же хорошо, что вы пришли, ребята!!! И здесь обязательно надо отметить, что к тому времени про Соню все уже забывают, и сама Соня ведет себя так, что это не она все устроила, даже, если уж совсем честно, все забывают, что она за все тут заплатила. Чтобы вы, ребята, в голову ничего не брали. И весь вечер Соня сидит в самом дальнем углу, в креслице, под пальмой. Это настоящая пальма, ей, наверное, лет сто. Почему собаки не живут столько, сколько пальмы? Виталик однажды купил эту пальму со словами — это моя подруга, которая не предаст и не изменит. Это, когда после первого развода ему кто-то подсказал, чтоб Виталик собачку завел, и будет тогда у Виталика верный друг, и верный друг никогда не предаст. Виталик собачку подобрал на улице, какую-то шавку-симпатягу, а собачка возьми да и сдохни от чумки. Виталик дико горевал, потом пошел и купил себе верную Мишель.

Это он пальму назвал сначала Анжеликой, разумеется, в честь Мишель Мерсье, Маркизы Ангелов. Но имя Анжелика не прижилось, тем более что Виталик плюс ко всему еще и верный фанат группы «Битлз». Потому — Мишель, ма бель. Во всяком случае, чумка пальме с именем Анжелика-Мишель не грозит. Виталик, когда из города, сильно волнуется, беспокоится, что соседка забудет проветрить комнату, в которой живет пальма, не говоря уже о том, страшный ужас, ужас, забудет полить. Переживательный мужчина Виталик, несмотря на то, что в разных городах у него по одному ребеночку. Один мальчик и еще один мальчик. Их матери отчаялись привить Виталику отцовские чувства. Отцовские чувства Виталик испытывает только к своей Анжелике. Точнее, Мишель.

Такая, получается, история, все-таки любви. Потому что все кого-то любят всегда. Или кого-то кто-то любит. Через год все повторится. Соня будет отсиживаться в уголке и печальными, и любящими, и счастливыми глазами она будет смотреть на всех. На этих мальчиков и девочек в их компании. На какой-то момент действительно такой свет польется из ее глаз... Такой свет... В котором все растает, зальется теплом, и совсем неважно, сколько прошло лет. И разойдутся они далеко за полночь, долго еще будут стоять на улице и кричать, и докрикивать и клясться в вечном своем, разумеется, лицейском братстве. Такие слова — про лицейское братство — тоже будут кричать. На балконе вечно маячит Виталик, что-то и ему хочется докричать в ночи. На всю округу — Мишель, ма бель!

И соседи грозят милицией, а потом расходятся по своим квартиркам, и все понимают, все все понимают. И мы все понимаем, мы тоже соседи, помним, что ничего не было, что все было напрасно, и никуда ничто не уходит, ни надежда, ни наша вера, ни любовь. И что сон тогда, что явь, когда это и есть эта самая реальность — каждый год Соня собирает их всех на набережной, и они гуськом отправляются по знакомому столько лет адресу, чтобы что-то вспомнить, что-то придумать, сочинить чужое воспоминание. Хотя бы тогда, хотя бы один раз в год, и ты знаешь, что тебя помнят, тебя запомнили, у тебя, Алка, такая коса была, самая длинная и красивая коса на нашем курсе. Есть тот, кто помнит, — значит, все было, значит, все есть. Эти мальчики, эти девочки, эта вечная любовь. Мишель, ма бель.

Загрузка...