Дочки-матери

Главное, это не то, что они с матерью были такими уж бедными, чтоб нищета, голь перекатная, и с хлеба на воду, нет, мать вполне так хорошо зарабатывала, квалифицированная медсестра, плюс уколы, массажи на дому, денег хватало на многое. Но вот одно точно — они были несчастными.

Почему? Да по кочану, это все известно. Если нужны примеры, — вот такой пример. Говорит Ира, что ей на что-то там надо денег, неважно, на тряпку, на заколочку пластмассовую с камушками, к подружке на день рождения идти, подарок надо, конфет охота, еще что-то, неважно, совсем неважно, о чем речь, зато сразу грубый окрик матери: а ты знаешь, сколько это стоит?! И пошел монолог про то, что как непросто деньги зарабатываются. Шел подробный рассказ, сколько потрачено непосредственно на Иру. На ее обучение. На то, на другое, на тряпки эти же самые, которые, кстати, мать ей покупала регулярно. Но почему она эту радость, что дочь одета нормально, красиво даже, скрывала, — это вообще непонятно, только спецы разберутся, только где эти спецы?

Почему эта мать швыряла пакет с новой кофтой или коробку с сапогами практически со словами — на, подавись? Почему эта скудость обедов? И бесконечный рассказ про то, сколько что стоит, сколько, к примеру, это, сколько, то. Где сдача, давай считай хорошенько, где сдача. И эти деньги, а не многовато ли, таким соплячкам, такие деньги на такой дорогой подарок, какая подружка за такие деньги? Это за чужой счет хочешь выглядеть добренькой и щедренькой?

Всегда, у любого ребенка есть что-то, что-то очень нужное в тот момент до смерти, разумеется, бестолковое, и на взгляд этой матери, вот как раз и ненужное совсем, а Ире хотелось из рук матери вырвать деньги, и убежать вообще куда-то долго бежать, а потом эти деньги лучше выкинуть. И плакать, долго плакать от полного непонимания — что такое этот мир, и почему в этом мире у человека нет никакого покоя, ни одного спокойного дня, где с тобой разговаривают нормальным хотя бы голосом? Хотелось просто плакать, уже не думая ни о чем, и не нужно ей ничего, не покупки, ни подарки, ни чужие праздники и дни рождения.

Потому что вот уж кто там действительно бедный, так это Анька, Ирина подружка. Но почему там всегда все веселые, хотя бы даже Вася, Анькин отец, всегда пьяный, а с пьяными всегда женщины же рядом злые, но Анькина мать не злая, наоборот, только смеется над дяди Васиными шутками, говорит просто — иди лучше спать, утром на работу. И он идет послушно спать, и утром идет на работу, и всегда настроение у него хорошее. У всех там настроение хорошее, и никто никого не пилит. Хотя Аня учится неважно, хоть сколько Ира с ней занимается и объясняет, Аня говорит, что неинтересно про учебу, потому что все равно в торговлю пойдем, там учеба не нужна, а деньги большие. Аня знает про свое будущее все, какое оно будет интересное, и сколько у Ани будет всегда красивой одежды. Аня веселая и не расстраивается вообще никогда по пустякам, а Иру жалеет и угощает всегда тем, что есть. Вот что есть в доме — всегда и даст, хотя там из еды почти всегда только суп, один суп, даже почти и без мяса, а с жареным луком и шкварками, картошки плавают и макароны. И ничего, все едят, а еще куски хлеба намочат под краном, в сахар макают, жмурятся от удовольствия. Водой на хлеб брызгают, чтоб сахар прилип к хлебушку и не обсыпался. Аня с таким куском всегда во двор выходит и дает укусить всем, кто просит.

Аня — не жадная, Ира — тоже не жадная, и уже все понятно про деньги: сегодня нет — завтра будут. И наоборот. Потому что деньги — это не то, про что говорят, и не мучают детей подсчетами, во сколько обходится их содержание. Чтобы могла понять Ира про немыслимую жизнь, на которую надо вкалывать, вкалывать и вкалывать. Ну, во всяком случае, понимания, что все на свете, так или иначе, зарабатывается, такого понимания не приходило. Хоть сколько читай нотаций. Но здесь надо все равно сказать, что никто не хочет несчастий собственному ребенку, хочешь же всегда, чтобы ребенок что-то знал про жизнь, а ведешь себя так, словно ты — пропащий, отсталый человек, и твой собственный ребенок — посторонний, чужой совсем. Потому что так, как мучают родные, никаким чужим в голову не придет мучить.

Никто ничего не соображает. Вообще, получается, ничего не соображает эта конкретная Ирина мать, вкалывающая за троих, чтобы... Чтобы что? Чтобы отравить родной дочери это чудное время, которое одно на всю жизнь, ничего не повторится. Это детство — юность. И счастье — это не то, что будет когда-то, оно сейчас может случиться, в этот вечер, утро, день. Особенно воскресный день, когда никуда не надо нестись. Зачем, спрашивается, этой бедной женщине, Ириной матери, начинать воскресный день с окрика — почему не встаешь, почему лежишь? И дальше идет унылый перечень дел, которые эта мать запланировала для свой дочери. И нет там пункта — прогулка в парке и кормление белочек. Идет суровая действительность, идет жесткий распорядок — помыть пол, приготовить обед, сходить в магазин, перебрать белье для штопки. Еще, еще, еще. Это к кому такое обращение — к бедному солдатику в казарме?

Нет, обращение нежной матери к любимой дочери. Полное одиночество — вот что это. Потому что была бы у Ириной матери какая-нибудь, более или менее вменяемая подруга, так вот сели бы они, да, хоть бы и за бутылкой красненького, и подруга бы сказала задушевно Ириной матери: ну что ты, в самом деле, девчонку третируешь? Думаешь, она у тебя хуже других? Нет, она у тебя ... И эта бы добрая женщина рассказала бы другой доброй женщине, какая у нее на самом деле замечательная во всех отношениях дочура. Мало того, красавица, посмотри, какие волосики золотые, какие глазки голубые. А какая рукодельница и какая умница. В классе — хорошистка, ни одной стремной троечки. А то, что не пятерочница, так отличницы — они все сплошь заучки и зануды. Зачем твоей дочери такое беспросветное будущее, когда, кроме учебников... И так далее. В общем, какие такие суровые викинги нашептывают этим безголовым матерям суровые слова и лепят на их лица суровые выражения, неизвестно. Словно готовят к войне.

И что в результате? А всего-навсего то, что Ира пыталась же найти дом, в смысле, угол, где бы ее не строили — на первый-второй рассчитайсь, поди туда и сделай то, а улыбались бы при встрече, и восхищались бы ее золотыми волосиками, голубыми глазками, и прочие бы достоинства находили в ней. Там же, действительно, полно этих достоинств. Как впрочем, в каждом из нас. В каждом.

Короче, Склифосовский. Случилось то, что должно было случиться — а именно: Ира, разумеется, ушла от родной матери в связи с ожиданием ребенка. Потому что она же полюбила, как раз вот Аниного двоюродного братца Колю, которого встретила как раз у своей подружки Ани, в том приветливом, как Ире казалось, Анином доме. Там же все эти Ирины родственники хором рассказывали Ире, какие у нее волосики и глазки и какая она умница-хорошистка. То есть Ира все-таки школу заканчивает, поступает в институт какой-то, полуслучайный, с невнятным названием факультета. Даже сейчас и не скажешь, чему там ее учили на протяжении неполного первого курса, потому что полного, хоть даже и первого курса, не получилось, потому что всем наукам Ира, конечно, предпочла науку страсти нежной. Вот этот Коля и объяснил, что учеба — это здорово и пригодится, но это будет потом, а сейчас лучше пойдем в кино и еще куда-то пойдем. В общем, пойдем и пойдем. Ира полагала, что именно такой и бывает, извините за выражение, любовь.

И здесь вот что — вспомнить надо, кто на чем сосредоточился. И станет ясно — на обиде. То есть мать была страшно обижена на дочь. И, соответственно, дочь обижена на мать. Они все думали над тем, что одна другой что-то не додала. Или получается так — нисколечко не поделилась, если о любви, опять же, речь, и неужели ее нужно просить-выпрашивать. И снова — очередное извинение за употребления слова, смысл которого безвозвратно утрачен. Потому что понять сейчас про любовь можно только одно — про любовь к деньгам, к власти. Да, осталась самая самоотверженная ее разновидность — любовь к еде. Только это, кажется, и понятно. Ира с матерью — одна на другую обиделась. И за что, спрашивается? Когда одна (мать) вкалывает, а другая (дочь) — ни слова благодарность.

Ну, и дочери есть что сказать по этому поводу. Особенно если в доме у подруги Ани этой обиженной на весь белый свет Ире нальют супу и сочувственно выслушают. Ира, конечно, не дошла до такой простоты самовыражения, чтоб лить публичную слезу из-за жестокосердия родной матери, но все равно имела вид такой, какой-то не нужной своей матери. Ну, а Анина мама, по своему типу характера, здесь пора все-таки сказать правду, была артисткой. То есть, может, она и была человеком незлым, а, наоборот, добрым, но желание сыграть добрую все-таки была сильнее. А значит — преувеличенные эти чувства, вот что. И много ли надо подростку, а потом и юной особе, чтобы поверить в чужие игрища и потянуться к свету и теплу.

Пусть даже тепло и свет имеет розетку для включения в сеть. Система питания — чужие аплодисменты. То есть Аниной матери еще и хотелось всем показать свою доброту во всей ее широте. Поэтому, когда выяснилось все насчет того, что Ира ждет ребеночка от их непосредственного родственника Коли, Анина мать в припадке какого-то артистического вдохновения заявила всему миру и окрестностям — воспитаем. И, правда, взялась опекать эту беременную и бросившую теперь, конечно же, свой никому не нужный институт, Иру. Кормила ее дополнительной едой, которую приносила из магазина, где трудилась уборщицей, продолжала наливать суп с макаронами, и даже, по зимнему времени, выдала ей зимнее же пальтецо. В том пальтеце Ира и гуляла потом с народившемся младенчиком.

Но все, к счастью, имеет свое, четко отмеренное, количество времени на то или иное действие. То есть Аниной матери, этой главе шумного семейства, надоело держать у себя эту несчастную беженку Иру, по какой-то, сейчас не вспомнить, дури прибившуюся к ним в дом. Герой романа Коля, роскошный Коля ушел потрясать воображение других уже барышень своими гитарными переборами, долгими вдумчивыми взглядами и поигрыванием мускулов, обтянутых незамысловатой тельняшкой.

И вот так, однажды, если бы кто-то, когда-то, затеял аэрофотосъемку этих домиков, этих тропинок и сквериков, то смог бы засечь нашу бестолковую Иру с младенцем на рука посреди двора. А лучше пусть это будет не равнодушный фотограф с неизвестной планеты, а кто-то, кто с любящими глазами, пусть увидит эту Иру в красном, старом бедном пальто, с вытертым цигейковым воротничком посреди двора. И младенец на руках в драненьком ватном одеяльце. И, наконец, все-таки встреча. И, наконец, идет Ирина мать, она идет-бредет с каких-то своих работ, где она кого-то лечила, долечивала и вылечивала. И эта мать видит свою дочь, и на руках ребенка — уже свой ребенок. И все, наконец, встает на свои места. В смысле — в башке. Никто уже не читает никаких нотаций. Все вошли в ум, слава богу. Зачем, правда, и кому нужны были эти унижения? Эти бессонные ночи? Чтобы понять, что обе они — одна и другая — и есть счастье одна для другой? И они все понимают теперь, натерпевшись, и стоят друг перед другом, и у матери находятся какие-то, наконец, слова, что-то, не важное по звуку, и даже по смыслу, а важное по интонации. И мать, наконец, говорит дочери спокойно — пойдем домой.

И дочь идет домой. Господи, все они идут, наконец-то, идут домой. И у этого младенчика, наконец, есть свой дом. И больше никаких лишних слов и лишних вопросов и претензий. Все они как-то сразу забыли, что когда-то непонимание разделяло их. И все обиды закончились, все абсолютно. Потом уже, когда Ирина подружка Аня пришла извиняться за свою мать, что она так обошлась с Ирой — выставила ее из дома, выгнала с жестокими словами — сколько можно, навязалась на нашу голову. Так ты, Ира, прости за все!!! А Ира и не помнила уже ничего из прошлого страшного. Никогда не вспоминала за всю свою жизнь. Так забыла, что потом это чувство обиды — ни к кому и никогда — уже не коснется ни сердца Ириного, ни разума. Здесь, правда, один нюанс — у Иры память немножко отшибло на некоторых людей — вот, в частности, на эту Анину мать, которая кричала ей тогда зимним вечером — сколь можно, навязалась на нашу голову, убирайся, чтоб не видеть тебя никогда!!!

И они так вот встретятся на улице, и Ира проедет мимо незнакомой женщины, не кивнет даже. Потому что, честно — не знает, честно, нисколечко. Даже не вспомнив, что было когда-то, что было где-то... И эта Анина мать встанет столбом и побежит домой рассказывать, что вот встретила эту нахалку, которая времени здесь ошивалась, мы ей кров, тепло и супу всегда нальем. А потом остановит что-то эту женщину, запечатает что-то ей рот, что-то неведомое запретит ей говорить на эту тему, все, тихо. А еще же и с Колей — такая же история — то есть Ира встретит кого-то, кто кого-то ей напомнит — но опять ничего. Никакого сердечного отклика.

Никакого отношения этот посторонний человек не имеет к Ириной жизни, к жизни ее ребенка. К жизни ее, Ириной семьи. И они пройдут мимо — Ира с ребенком, у ребенка есть мать, есть бабушка, все есть. Они пройдут мимо постороннего человека. Как его звать? Николай? Да нет, нет у них знакомых с таким именем. Такого никогда не видели, не встречали... Вы кто, мужчина? Да, вы просто ошиблись. Все люди на кого-то похожи.

Метки:
baikalpress_id:  47 262
Загрузка...