В конце лета

А вот и не вспоминала Люба тот день. А если и вспоминала, то редко, потому что тот день, в конце лета, самый конец августа, был просто одним из дней Любиных гуляний с Витей, череда была тех дней, и гуляний череда. Люба с Витей гуляли по набережным и скверам, а сзади плелся Игорек. Иногда Люба останавливалась, щурилась и бросала в пространство капризно: «Хочу мороженого!». Витя переводил взгляд на Игорька, и Игорек несся, и ведь приносил мороженое, хотя вроде не было поблизости никаких продавщиц.

Но Игорек такой — получил задание, выполнил. Ответственный. Так и гуляли втроем, впереди Люба с Витей, позади, шаг в шаг, Игорек. Конечно, Санчо Панса. Это Витя своему другу: «Ты, Игорек, Санчо Панса». Типа, Витя — дон Кихот Ламанчский. Куда там, дон Кихот сухопарый и с хорошим приветом. А Витя — крепкий паренек, круглолицый, и приветов вроде никаких не наблюдается. Никаких завихрений, если не считать его мгновенную к Любе симпатию, которую он назвал любовью. Отклонение от правил. «И не рано ли?» — спросила Витина мать Любу, когда они заявились сообщить родственникам о грядущей свадьбе. На что Люба, многозначительно улыбнувшись, сообщила, что в самый раз. Огрызнулась, похоже.

Ну, конечно, в самый раз, полгода гуляний, и пожалуйста, скоро-скоро Люба предъявит миру новенькую девочку. Назовут они ее почтительно в честь Витиной бабушки — Зоей. Имя редкое, и на взгляд самой Любы, заурядное. Не то что Кристина или Анжелика. Ей хотелось Анжелику, но Витя наречением своей дочери в честь суровой бабушки Зоя Ивановны предполагал разжалобить родственницу. Да и немножко невинной корысти прибавлялось. Бабушка жила в самом центре, в просторной двухкомнатной квартире. Формально комнат было две, но там такие извилистый коридорчики имелись, и кухня, поделенная на две зоны, непосредственно на кухоньку и даже, привет умельцам-архитекторам, десятиметровую столовую. Плюс кладовки и огроменная ванная комната, куда можно поставить все что угодно, вплоть до мебельного гарнитура. Если бы кому пришло в голову ставить мебельные гарнитуры в места общего пользования. И потолки — ввысь.

Но планы планами, а все сорвалось. Никто из Витиной родни не дрогнул, и пришлось молодым обживаться в тесноте Любиной хрущевки, где она проживала с мамой, склонной ко всякого рода неуместной театральщине. Самое то — когда голосит новорожденная малютка, почему-то басом, а Любина мама Неля («Зовите меня Неля, Нелечка, никаких отчеств, нечего делать из меня старуху», — кокетничала), эта Нелечка носится по квартире в халатах, расшитых диковинными цветами. Кимоно. Нелечка ломает руки и стенает и вопрошает: за что это ей все, за что? Девочка Зоя орала, чуть заслышав шаги Нелечки, Люба с Витей ссорились. Первой не выдержала Любина мама и с большого горя приняла предложение руки и сердца своего давнего поклонника, любителя как раз вот таких спецэффектов, Олега Петровича.

Отношения у них, надо сказать случились просто идеальными. И жизнь задалась. Олегу Петровичу эстрадные постановки Нелечки пришлись по вкусу. Ему, заурядному инженеру в жилконторе, не хватало как раз вот перчика и пряностей. А Любина мама с энтузиазмом выдала по полной весь набор приправ. И зажили они хорошо. Только Люба была недовольна. Ну, хорошо, съехала мама. В квартире стало потише. Но ведь никто не отменял долга родной бабушки по отношению к родной внучке. Как же, фигушки. Маман как уехала, так появлялась редко и с такими дурацкими подарками, что Люба больше сердилась и психовала, чем благодарила. Ну что это? Подарить полугодовалой девочке дорогущую железную дорогу? Эту железную дорогу очень скоро разобрали на винтики; если пройти босиком по полу, непременно наступишь на крошечное колесико. Больно. Так что лучше бы деньгами.

Или — зачем дарить здорового, на полкомнаты, плюшевого медведя, белого? Понятно, что маркого. Медведь тут же, в один вечер, был изгваздан в яблочном пюре и стал походить больше на бурого. Его таскали по всей квартире, не знали, куда приткнуть. Пока однажды Витя не швырнул бедного мишку прямо с балкона. Видимо, прямиком на Северный полюс, чтоб его там отмыли, отчистили сородичи. Любина мама смертельно обиделась, не обнаружив дареного. Услужливые соседки сообщили тут же, что ваш Витька медведями бросается, чуть Петю из шестнадцатой квартиры не изуродовал. Нелечка исполнила очередной номер-каскад, отбыла в страшных волнениях и с заплаканным лицом. Поддерживал ее за локоток верный Олег Петрович. И его лицо было хоть и не заплаканное, но обиженное. Появлялись они у Любы теперь редко-редко. Когда долг обяжет — день рождения, Новый год. Вроде все.

В гости к Витиным родственникам Любу тоже редко звали. Ну, придет Люба с принаряженной Зоей, Зоя там быстро в гостях устанет, раскричится. Домой просится, как ни уговаривай, ни успокаивай. А Витины родственники сидят с непроницаемыми лицами, на часы смотрят выразительно, чуть ли не зевают. И хоть бы кто их них встал и ребенком занялся.

Люба, конечно, уставала, и Витя уставал. Каким-то не таким им виделось когда-то это совместное их будущее, их совместная жизнь. А между тем жизнь — как река. И все льется вода, и текут реки, и снег падает, и дождь хлещет, и тополиный пух вьюгой, и ягоды поспевают в лесу и на дачах, и все в свое время. И годы шелестят отрывным календарем. Хотя никаких уже отрывных календарей, а большой такой цветной плакатик висит на стенке, лучше с кошками. Два котенка в одной корзинке, выглядывают, в бантиках, на рыжем котике красный бант, на белом котике — синий. И январь там, и февраль пропечатан, вот и лето, вот и август. И прошло двадцать лет. И звонок по телефону. «Не узнаешь?» Это Люба трубку взяла и честно сказала в трубку, что нет, не узнаю. А вот сюрприз вам, Игорек приехал. «Да?».

Это Люба в трубку лениво. «Прийти хочешь?». — «Даже не знаю... Витька, подойди к телефону, это Игорь звонит». — «Какой еще Игорь?» А Игорь взял и пришел. И прямо в тот же вечер. Люба даже халат не сняла по такому случаю, вспомнился какой-то неказистый худенький мальчик, и чего ей ради такого стараться. И только когда дверь открыла, тут же и покраснела от стыда за свой вид. За этот позорный выцветший ситцевый халат. Пуговицы там вперемешку нашиты, какие подвернулись. Тут же рванула в ванную чего-то на лице рисовать. Помада, конечно, размазалась. А Люба бегала еще за какими-то одежками, лихорадочно переодевалась, пока мужчины сидели в тесной кухоньке и не знали, о чем говорить. Наконец, и Люба пожаловала — в тесной юбке, в тесной кофточке. Сам наряд нелепо смотрелся с растоптанными домашними тапками. И за мужа стало стыдно — как ходил в растянутых трениках, так и сидел, и майка в пятнах. Хотя в шкафу полно приличной одежды.

А ему ничего, ему все равно, вон сидит, чуть ли не почесывается. Люба протиснулась боком к плите, к холодильнику. Посидели. Поговорили. Ах, время, время, что ты делаешь с такими худенькими, неказистыми мальчиками и такими яркими девочками. Каким стал Игорь? Да вот стал. И сильный, и уверенный. И смотрит так, что поджилки трясутся, и одет-обут. И говорит так, что от одного голоса в глазах темно. И цветы принес, розы. «Помнишь, ты все розы любила, такие вот бледно-розовые?» И мороженое принес, и конфеты. А Витя больше всего обрадовался коньяку и хлестал его, французский, стаканами, потом сказал, что есть захотелось страсть, полез в холодильник, разогрел борщ, поел его жадно, добавки попросил. Потом опять пил, пока не уснул, практически тут же, за столом. И Люба, стараясь сдерживаться и от криков и от слез, отвела его, обмякшего, в спаленку, уложила там. И муж упал на кровать как подкошенный, некрасиво захрапел, раскинув руки в стороны. Прямо в тапках. А Люба долго извинялась перед Игорем, все лепетала, что Витька так-то мало и редко пьет, только по праздникам. Вот и сегодня — расчувствовался.

Потом пришла дочка, с интересом посмотрела на значительного дядечку — и откуда у ее таких простецких родителей такой знакомец. Супер-пупер мен. Игорь встал, церемонно распрощался, чмокнул Любу в зардевшуюся, обсыпанную наспех дешевенькой пудрой щечку. А Люба потом не спала ночь, думала, плакала, вспоминала, жалела себя, всего жалела. И опять плакала, и опять вспоминала. И следующий день прошел в сплошной маете. И наконец, она решилась. Взяла и пошла в гостиницу. К Игорю. Он же сказал, где остановился. Вспомнилось, что приехал он один, хотя к нему сюда вроде жена приехать должна. Но это когда еще будет? Вроде через неделю — вспомнила Люба. «А Игоря Александровича нет в номере, он вроде машину заказывал, в аэропорт собирался ехать, жену встречать. Да вы посидите здесь в холле, подождите его, он же будет скоро. А вы пока журнальчик почитайте, вон журнальчики на столе лежат. Или хотите, я вам воды принесу, минеральной, хоть с газом, хоть без газа, или кофе. Кофе хотите? У нас отличный кофе варят. Вам прямо сюда и подадут, если вы в ресторан не хотите идти, или в бар». Да, Люба очень хотела и кофе, и водички. В горле пересохло от волнения и от страха, и от стыда. Но заказать стакан воды или чашу кофе? Уж какой теперь кофе, какие ей теперь здесь напитки распивать и кого высиживать?

Когда она выходила из гостиницы, к подъезду подрулила машина, вышел Игорь, подал руку высокой красивой женщине. Они стояли, обнявшись, смотрели друг на друга. Любу они не видели, да и зачем им смотреть по сторонам, когда вот они — родные глаза. Люди встретились после разлуки, пусть даже разлука была и короткой.

Люба плакала. Когда шла по улице, вытирала слезы ладонью, а слезы лились, лились, а она шла и шла, а вокруг стоял август, и деревья те же самые, и река течет. Люба остановилась у парапета, долго смотрела на воду, успокаивалась. Успокоилась. Что же? Прошло лето, но впереди — долгая прекрасная осень, потом много всего еще будет, и радости много. В конце концов, приехал старый друг, повидались, поговорили, ну и славно, и хорошо. Там — своя жизнь, здесь — своя. И у всех все свое. И у Любы так много своего — вон какая дочка прекрасная, Зойка, редкое имя. Так похожа на саму Любу двадцать лет назад. И Люба быстрым шагом заторопилась к остановке, вспоминая, что в холодильнике совсем пусто и надо зайти в магазин всего купить. Сметаны нет, молока, яиц. Придет муж голодный, его кормить надо. Витя давно просил драников. Вот она сейчас придет и нажарит драников целое блюдо, и тесто поставит на оладьи, на завтрак она напечет оладьи, совсем хорошо. И Люба уже прикидывала, что еще купить, чего не забыть.

И от привычных мыслей стало совсем уж спокойно на душе, прошлое — прошлым. Живем-то сейчас! Вот придет она сейчас домой и серьезно с мужем поговорит — может, все-таки взять им участок? Давно собирались строиться. И деньги отложены, машина же есть? Вот так после работы ездили бы на дачу. Сидели бы там на крыльце вечером, на закате. Витька же все может — и дом поставит нормально, и теплицу. А дочка, если что, не капризная, всегда: «Мама, чем помочь?» И чего тогда ныть и причитать? Семья ждет, и надо спешить. В сумке затренькал телефон, звонила дочка, собралась на день рождения к подружке, голову сломала, что подарить. Денег вроде кот наплакал, не идти же с пустыми руками. «А ты подари розы». «Которые тебе дядя Игорь принес? — обрадовалась дочка. — А тебе не жалко, такие красивые, стоят третий день, а такие свежие, словно только что срезанные. Правда не жалко, мама? Здесь же целая охапка». — «Не жалко, Зойка, совсем не жалко, хватай цветы и порадуй свою подружку. Эти цветы как раз вот для такого случая и предназначены».

Загрузка...