Спасибо Любане

Света про мужа думала, что он человек простой и без затей. Потому и говорила себе, уговаривала: зато он человек хороший. Это когда ее сестрица Ира подначивала, что, мол, твой Мишаня — вааще...

А Света огрызалась — получше некоторых! Это имелись в виду Ирины два мужа. Ира от одного к другому, туда-сюда ходит. Разводится и к предыдущему мужу возвращается, хотя там неясно, кто из них предыдущий, кто последующий. Это так со стороны как хохма выглядит, а на самом деле не просто все, а драматически. А иногда и мелкой трагедией надует. А про себя Света думала, что пусть они с Мишей звезд с неба не хватают, но у них незыблемые нравственные устои. А все устои рухнули, вообще все рухнуло, прямо в одну неделю.

Это на Свету понеслись события со скоростью несущегося на тебя поезда, а тебя с кляпом во рту привязали к рельсам, а и ты можешь только жмуриться и мычать от страха, страха и страха. Ужаса.

Короче, позвонила одна, представилась Любой и все Свете и рассказала. Что, оказывается, Светин муж давно с этой Любой имеет все — стол и дом. А Света такая дура недогадливая, раз ничего не замечает. И понять дура не в состоянии, что Свету на самом деле с Мишей ничего уже не связывает. Он ее, дуру, жалеет, а чего делать, не инвалид же, в конце концов, отпустила бы мужика, и все дела. Ну, дальше Света, конечно, рысью побежала обшаривать карманы, и выяснилась вся неприглядность Светиного семейного существования. Какие-то квитанции о проживании в гостиницах выпали, бумажки замусоленные, сберегательная книжка с вкладами и отметками о снятии вкладов. А в тот день Света еще за телефон заплатила, а распечатку звонков запихала в сумку, удивившись только мельком, что так, оказывается, дорого все, и телефонная плата. А за телефон у них всегда Миша платил, его такая хозяйская инициатива в этом только и проявлялась, почему-то выбрал себе это — за телефон платит он. А тут Света достала документик из сумки, и выяснился весь спектр межгорода. И все-все посыпалось, порушилось, вплоть до того, что дочка Аня, замужняя, уже и ребеночек полутора лет имеется, на вопли матери ответила в крайнем раздражении — а как же, ты не знала, что ли? Оказывается, все-все знали, а дочка еще сказала, что думала, что мать такой вид делает аристократический, что она вроде как далека от всего этого.

А верный муж Мишаня явился с работы, или откуда, и сначала отпирался — чего придумываешь, сочиняешь. А потом с таким неизвестным Свете выражением лица спросил: «Ну и чего ты хочешь?» У него было другое теперь лицо, незнакомое, он смотрел на Свету взглядом или фашиста, или инопланетянина. Как будто он удав, и как будто у него немигающие глаза. И какая там жалость к испуганному кролику, которого он сейчас намерен заглотить! У Светы задрожали руки, глаза закатились. Прямо вот полуобморочное состояние. Звон в ушах, и все косточки становятся сделанными из ваты. А этот, еще муж, этот, точнее, незнакомый человек, с именем, на которое он еще случайно откликается, отмахнулся: «Только не надо здесь закатывать сцены, артистка из тебя плохая. Да и смысла нет». Это он сказал, что смысла нет демонстрировать свое отношение к происходящему, никому не интересно. А сам, как ни в чем не бывало, ушел на кухню, гремел там посудой. Кстати, без нарочитости, просто один раз эмалированная крышка с кастрюли упала и покатилась по полу, звяк, звяк, другой раз стеклянная крышка от сахарницы звякнула о столешницу, покатилась, успел перехватить, чтоб не разбилась. Сноровка сохраняется. Ну, может, еще пара вилок-ложек свалилась в мойку. Обычные кухонные звуки, на которые в других обстоятельствах она не обратила бы внимания, а сейчас эти звяки в бедной голове Светы зазвучали набатом и громом землетрясения.

Вот такая история происходит со Светой на глазах у всего человечества. И это окружающее Свету сообщество людей можно условно поделить на четыре почти равные группы. Первая — вероятно, самая счастлива группа людей, которые, вот что бы ни случилось, любое ненормальное событие, поворачиваются на другой бок и продолжают крепко спать. То есть в голову ничего не берут. Еще одна группа товарищей скажет — молодец, Мишаня. Так им, бабам, и надо, одна надоела — шагай к другой. И тоже по-своему будут правы. Потому что любовь — волшебная страна и т. д. Пострадавшие и сочувствующие займут Светину сторону, справедливо высказавшись по адресу таких вот Мишань, найдя им верные слова-характеристики про подонков и прочее паскудство. Ну, а самая малочисленная — всех пожалеет.

Потому что это не приведи никому попасть в такие жернова. И вся печаль в том, что у Светы в ее непосредственном и близком окружении не было никого из этих вот глубинных и душевных, которые бы Свету выслушали и утешили. Света же что сделала перво-наперво, когда все случилось, точнее, открылось, уже после разговора с дочерью, Света во всю прыть побежала к своей так называемой подруге, то есть эта женщина была много лет ее подругой, Света так про нее думала и так чувствовала их отношения — как дружеские. И когда Света все выпалила, эта, с позволения сказать, подруга строго вдруг начала выговаривать, что она как раз понимает Светиного мужа, потому что — посмотри на себя, в кого ты превратилась, подвела Свету к зеркалу.

А та же не в состоянии ни на чем сфокусироваться, у нее все перед глазами плывет. А ей тут проводят конкурс ее некрасоты. Кастинг на звание «самой несамой». Подруга несет какую-то пургу, собирает мешок ахинеи, и некому в тот момент было вывести Свету из этого чумного тифозного барака. Потому что в доме, где рассчитывала найти понимание, поддержку, слово утешения, она получила еще один нож в спину. И еще один — когда это странное существо, не подруга никакая, сообщала со злорадством, что Мишанина разлюбовь-любовница — непосредственная приятельница этой самой, вот этой, в квартире которой Света находилась, Светиной когда-то подруги. То есть Света думала про жизнь одно, а сама жила в окружении пятой колонны, плелись интриги, и как раз вот этой сволочной теткой, которой Света доверяла.

Пусть даже то, что она доверяла — это нехитрые секретики и застенчивые свои мысли о счастье. И таким подругам хочется сказать: «Не твое собачье дело, как я на самом деле живу со своим мужем». Короче, станем мудрыми и спокойными и скажем в глубочайшем сочувствии — что с дуры взять? Это про Светину эту подругу. Это потом, когда сто лет пройдет, жизнь все расставит на места, и эта подруга будет мотаться по городу в сплошном непереносимом и неистовом одиночестве и думать, что же такое с ней, за что так судьба. И как ей пережить отчаяние, а дело ясное — каждому по заслугам. И по мозгам. Потому что добровольно отказаться от настоящей, крепкой, как сестринство, дружбы — это надо серьезно постараться, это ведь не то что неосмотрительно — так разбрасываться дружбами, это преступно уже по отношению к самой себе. И неразумно, хотя бы потому, что кто тебе подаст руку помощи, даст чашку чая в студеный вечер, ну и так далее. Все поэтическое.

Света сделала еще одну попытку поговорить с дочерью, но там застала привычную картину — свою маму, соответственно бабушку Светиной дочери, и еще одну бабушку, уже Светиного мужа, а это такие бабушки, у которых соперничество. И это только название бабушек, теперь уже прабабушек, потому что там все что угодно — кроме непосредственно носки вязать внукам, печь плюшки, петь колыбельные протяжными голосами и рассказывать русские народные сказки. Ничего из этого достойного списка. Они соперничают в таких областях — даже неловко говорить — как прически, маникюры, цвет сумок.

Все такое, как сейчас уже все выяснили, самое важное. Сейчас самое важное — как ты выглядишь, и чтоб маникюр и прическа, даже если тебя разбудили в шесть утра проверить качество укладки и цвет лака на ногтях. Так что одна перед другой. И проводят они свои ристалища непосредственно вот как раз в квартире своей внучки, куда они якобы приходят чем-то помочь, как-то с этим ребенком помочь, с правнуком. А правнук совершенно ясно уже понял, что рассчитывать на какие-то увлекательные занятия с этими бестолковыми дамами не приходится, он уже сам по себе сидит в манеже, наблюдает за всеми, пока эти все обсуждают или делают вид, что обсуждают режимы кормления и как прививать какие-то полезные навыки. И куда там Свете соваться со своими горестями и жалобами. Внятного разговора не получилось. Потому что внятно — это хотя бы в глаза ей кто-нибудь посмотрел бы из родных и близких. А эти все женщины — и Светина дочь, и Светина мать — поглощены собой. А ребенок мечтательно сквозь них смотрит и чему-то своему смеется. Пришлось Свете убраться с чужой территории с одной-единственной мыслью — рассчитывай на себя, подруга.

Тут вполне своевременно задать вопрос — чего так убиваться по человеку, с которым никакой пылкой страсти, а такое ровное товарищество? Так как раз в том и дело, что Света думала, что у нее с мужем впереди что-то такое основательное, как лес, такое крепкое, как дом на краю леса. Ну да, мнились Свете какие-то закаты в собственном даже не дачном саду, сидеть на веранде большого дома и смотреть на них, как в экран телевизора. Какие-то цветы там диковинные и варенье в медном тазу. То есть в жизни имелась перспектива. А когда Света увидела своего мужа уже в новом качестве, уже другим человеком, она поняла, что все пропустила. Даже то, когда этот человек, этот теперь ей неизвестный мужчина переживал волны новой страсти-влюбленности, она все пропустила, не заметила. А когда все узнала, оказалось, что этот человек уже не одержим горячкой, а уже просто кого-то, не ее, любит, любит, любит, и это чувство его уже спокойное. И хоть что ты тут делай, хоть какие названия из телепередач вспоминай — кризис среднего возраста, обновление, хоть какие слова, а Светин муж — он уже никакой не Светин, а наоборот, мужчина сам по себе, хоть его женщина Люба называет своим. Ну да, от света к любви. Все закономерно.

Пройдет долгих два года, прежде чем... прежде чем сама эта бедная Света оставила всех в покое. То есть перестала бегать к родным и близким. Доказывать, что она такая прекрасная, распрекрасная, достойна этого мужчины. Долгих два года Света как могла боролась за свое счастье. А это что было? О, самые унизительные вещи — упрашивать Мишаню не бросать, остаться. И Света давала ему торжественные обещания исправиться (?), заслужить его любовь (?!), стать такой, какой он хочет ее видеть (?!!!). Точка. Мишаня, конечно, сбежал от полоумной, и был, разумеется, прав. Хотя на лице его и блуждала некая самодовольная улыбка, даже гордость просматривалась — что он так сумел вскипятить мозг Свете. Но это ненадолго — эти скользящие улыбки, потому что не подонок же он, в самом деле, конченый.

Но здесь можно робко заметить, что, может быть, он имел на что-то право? Ну да, мужчина плохо обошелся с женщиной, никто не спорит, плохо уходить от жены, с которой прожил двадцать лет. И верой и правдой, и все такое. Которая ему лучшие годы... А если по-другому — а если сказать, что это он отдал ей лучшие годы? Эти двадцать лет он был тем, кем она хотела его видеть? Человеком совсем простым и без затей. Но вся фишка в том, что не бывает совсем уж простых людей. Он жил так, как хотела Света, и она его ломала, подстраивала под себя. Ремонт квартиры, дача, привезти, увезти, встретить, поехать на базар.

И он ремонтировал, таскал на дачу землю и навоз, строил там что-то неумело, достраивал, привозил, увозил, встречал после работы, этот рынок бесконечный. Эти бесконечные сумки с бесконечными продуктами, как будто у них не семья из трех человек, а взвод солдат. Эти двадцать лет, когда вроде зимой мечтаешь об отпуске, каждую зиму грезишь об отпуске. И вот приходит лето, и деньги, предположим, что все-таки деньги, отложенные на мифический отпуск, на мифическую поездку к морю — тратятся на такие, о, разумеется, важные вещи. Такие, как ремонт, каждый год одно и то же. Чего-то ремонтируем, чего-то строим. И все ради будущего на земле. Только планы. Такие вот — купить, докупить, привезти, отвезти. И Мишаня, бедный Мишаня, растворился, он перестал быть самим собой, пока не появилась Люба-Любаня.

Любовь пока не появилась. Уж какая там, неважно, может кто скажет, что и вульгарная, и голос резкий, и манеры чудовищные. Зато Мишане она вернула Мишаню. Даже тогда он был ей благодарен, когда она, великолепная эта Любаня, с виду не скажешь, что какая-то чувствительная и тонкая, сказала ему: «Знаешь что, а возвращайся-ка ты к своей Свете». Никто там не сказал ни слова о том, что любит или любил. Оказывается, есть на свете благородные люди. Чего-то там в воздухе носилось, какое-то понимание — отпустила его Люба к Свете. Сказала Люба с усмешкой, что женщина она сильная, проживет и так, а вот такая, как

Загрузка...