Гена Петров, Иванов Гена

Петров встретил Иванову на городском базаре. Иванова с нагруженными сумками наперевес шла, опустив голову, глядя себе под ноги. — Какая ты стала толстая! — жизнерадостно поприветствовал Иванов бывшую одноклассницу.

Ага, а Гена у нас ах, Аполлон, ах, Аполлон. Бельведерский. В исполнении Жана Клода Ван Дамма. Иванова мрачно окинула Петрова взглядом, полным равнодушного презрения. Петров автоматически подтянул свой немалый пивной живот, ожидая привычного: «Какой ты, Гена, однако, дурак». Впрочем, каким был, таким и остался. А Петрова вдруг неожиданно улыбнулась, приветливо улыбнулась, когда узнала его, и заметила: «А ты, ничего, Гена, хорошо выглядишь, не то что я». Петров засмущался, покраснел, вспомнил, что на рубахе верхняя пуговица оторвалась еще неделю назад, сколько просил мать — пришей, пришей, но мать вечно торчит перед телевизором, только кивает головой, обещает.

 И насчет пуговиц обещает, и насчет каких-то мелких, в самых неожиданных местах, на тех же рубахах, дырочек — чтоб и дырочки зашить обещает. И носки обещает перебрать — эту гору непарных и почему-то разноцветных. Хотя Гена вроде всегда покупает носки одного — демократичного черного цвета. Но откуда, вот интересно все-таки узнать, потом всплывают и синие, и зеленые, и даже один попался какого-то бывшего красного цвета. Два серых от разных ног, то есть размеры явно не Генины. У самого Гены мозгов не хватало вообще-то сообразить, что пришить пуговицу — плевое дело, даже для мужика. Вот в армии шили же, и ничего, и пуговицы, и подворотнички пришивали незаметным потайным швом, все научились. А сейчас кто мешает вспомнить все?

Все армейские навыки и умения? Взял иголку, вдернул нитку, нашел в коробке со всяким мелким хозяйственным хламом подходящую пуговицу, пришил. И ходи потом красивый и аккуратный мужчина. Кажется, все так? Но откуда-то же возникло это убеждение, что всем этим должна заниматься женщина. Лучше, конечно, если бы жена. Но у Петрова никакой жены сроду не было. Собирался однажды что-то такое предложить знакомой продавщице из булочной, но пока мялся, пока примеривался, прикидывал, как все обставить лучше, женщина и исчезла из его жизни. Это пока Гена думал, может даже цветы ей поднести?

В кино вообще показывают, как мужики своим тетенькам колечки дарят в коробочках. В основном в ресторанах и при свечах. Попьют чего-то из высоких бокалов, поедят какой-то исключительно зелени. Музыка играет скрипичная. А мужик еще ерзает на стуле. Волнуется. А женщина делает вид, что ничего такого не происходит, что не понимает, о чем речь, гоняет что-то свое, про работу, про подруг, про племянников, про погоду в основном, и вдруг, бац, он достает колечко, и в мерцающем свете свечек видно, как женщина делается сразу взволнованной, плачет, слезы струятся. Видно, что какой это для нее настоящий сюрприз. И все такое.

И женятся они потом в церкви, там куча родственников, и все родственники, даже малознакомые тоже плачут от счастья. А эти живут еще сто пятьдесят лет в любви и согласии, ничем никогда не болеют ничем таким. Может, кашель иногда только или насморк. Зато потом эти оба куда-то все-таки деваются в один практически день уже в окружении детей, внуков и правнуков. И все происходит исключительно в интерьерах стиля барокко или рококо. И он на нее смотрит любящим взглядам, и она на него — любящим взглядом. И годы их не берут, молодые, прекрасные, хорошо одетые, и питание у них, видно же, полноценное и малокалорийное. И колечки у них светятся новеньким золотом. Крупный план — кольца, крупный план — лица. И так далее. Все поражены. Это в кино.

Исключительно зарубежном. В нашем что-то ничего такого Гена никогда не видел. Может, наши еще не научились колечки выбирать правильно, там же все-таки какие-то размеры есть у колечек. А Гена даже не знал хорошенько — какие размеры бывают у колечек, тем более обручальных. Сколько Гена видел супружеских пар, там все женщины делали, и кольца они выбирали, и банкеты потом сами заказывали. Не говоря уже о том, где кому жить, в каких таких интерьерах. Но не в барокко и не рококо — это точно. В этом Гена уверен на все сто.

А продавщица Люба уволилась с работы именно потому, что вышла замуж. Понятно, что за другого, не за Гену. И оставила Петрова в дураках, со всеми его оторванными пуговицами и драными разномастными носками. И это несмотря на то, что встречалась она с Петровым почти два года, практически каждые выходные. Петров тогда еще не сильно расстроился. Даже вздохнул с облегчением. Но спустя пару месяцев, вдруг загрустил. Его отношения с Любой, такие, в общем, от скуки и от безделья начавшиеся, представились ему чуть ли романом века, представилось, что упустил он свою птицу счастья. Особенно когда дело касалось того, как уследить за тем, что рвутся еще и шнурки на ботинках, подметки у тех же ботинок отлетают в самую неподходящую минуту.

Вообще, оказывается, чистить ботинки — целое дело. Это утром обычно выясняется, что некому было напомнить, что вчера шел дождь и комки грязи налипли на скукоженные ботинки. И времени привести в порядок обувь не хватало, все делалось наспех. Петров даже на работу опаздывал, провозившись с этими несчастными ботинками. А про аккуратистку Любу, продавщицу из булочной, Гена тогда подумал с отчаянным сожалением — вот женился бы на Любе, все у него было бы в полном порядке — и душа, и мысли. И ботинки с рубахами. И тэ. дэ. И тэ. пэ. Виталик, его приятель по пятничному пиву, давно советовал — откажись ты вообще от рубах, никто никаких рубах сейчас вообще не носит, отстой. Носи, как все, майки и джемпера со свитерами, никакого головняка тогда вообще, что носить. Вообще уже ничего не страшно, в чем пойти-выйти.

Петров послушался Виталю, даже купил себе по случаю пару футболок на лето и красивый, как ему показалось в магазине, свитер на зиму. Но при носке выяснилось, что свитер связан из колючей шерсти, ворот натирал шею и подбородок. Петров чесался, как блохастый пес. Так что опять пришлось вернуться к привычной одежонке. Зимой — рубахи с длинными рукавами, летом — с короткими. Потому что в футболках Петров чувствовал себя каким-то голым или как минимум полуодетым, словно он идет по городу в чем-то похожем на пижаму. Ну да, городской стиль. Пиджаки, рубахи, он даже джинсы себе не мог толком выбрать — джинсы сидели на нем, как наволочка на старой побитой подушке. Жутко неудобно. Так что опять рубахи, опять брючата от старого костюма, пиджак от другого костюма. «Чучело», — думал про себя Гена Петров, глядя в зеркало. И эти пуговицы постоянно летят.

А про Иванову он зря брякнул, что толстая. Нормальная вполне женщина, даже можно сказать, что фигуристая. Взгляд вон какой, даже не узнать. Раньше Иванова другим славилась — своим полным нежеланием участвовать в жизни коллектива. Мимо одноклассников шла, как милиционер. Если весь класс как макаки принимался ржать над шутками записного остряка Ткачи, Иванова никогда не участвовала в общих, убогих, теперь-то можно сказать, школьных развлечениях.

А однажды, когда местная их общественница и ябеда Таня Прошкина затеяла какие-то разоблачительные мероприятия по выявлению сердечных тайн Ани Лавроненко, Иванова не стала выслушивать, как Прошкина с выражением зачитывает особенно личные фрагменты из Анькиного личного дневника, где все про мальчиков и только про мальчиков. Иванова молча встала и вышла из класса. С такой вот равнодушной к окружающему бардаку улыбкой. Чем там все закончилось, Петров не помнил, кажется, Прошкина с Лавроненко потом помирились, даже дружили какое-то время. Пока Лавроненко не дождалась своего часа Х и не увела у Прошкиной ее мужа. Ну да, получается, отомстила. А сама, может, даже и не помнит, что к чему, и не поняла, за что.

Вот они и встретились, одноклассники. ру. Петров, Иванова. Вообще-то мужику стоит пожить совершенно одному — не считая мамы, телевизионной маньячки, — чтобы начать ценить вещи простые и незатейливые. Встречи вот такие на городских базарах с бывшими одноклассницами. Тем более что Иванова очень даже радушно к нему обратилась. Это он нахамил от застенчивости. Вменяемая вполне женщина оказалась, не стала критически оценивать внешний вид Петрова и общую его неустроенность. Это же видно все, любым, даже скользящим взглядом, даже не пристальным. А Иванова смотрела на Гену Петрова с доброжелательным любопытством. Необидным. С симпатией. Кстати, Петров даже сумки у нее взял, до остановки донес.

А там вдруг вскочил на подножку трамвая и отправился провожать аж до самого дома. Беседа. Новости, события. Но что там за события у Гены, когда у Ивановой внучок народился буквально ведь на днях. А завтра должны дочку ивановскую с малышом выписывать. Вот Иванова по этому случаю и устроила большой шопинг. У подъезда они распрощались. Иванова понеслась готовиться к приезду дочки с внуком. А Петров поплелся домой. Пешком пошел. Шел и думал, думал и шел.

У телевизора в привычной позе фельдмаршала Кутузова на Бородинском поле сидела мама Петрова и, не поворачивая головы, сообщила вечернее меню. Все, мол, в холодильнике. А что там, в холодильнике, это известно, это на выбор. Хотите пельмени «Русские», пожалуйста, а не хотите пельменей «Русских», то сосиски в ассортименте — хотите «Молочные», а хотите — те же сосиски, но под названием «Городские». А еще картофель отварной. Но чтобы его отведать, отварного, надо за этим картофелем сходить в ближайший гастроном, купить там пару кг, прийти домой, сложить этот картофель в раковину, помыть от прошлогодней грязи, почистить аккуратно ножичком. Но аккуратно не получается, потому что точить ножи — это целое дело, это Гена тоже никак не соберется. Но можно ножи и поточить по такому случаю, тогда дело пойдет быстрее. Вот вам и картошечка, вот и кастрюлька.

Наливаем воды, варим, доводим до кипения, убираем лишний огонь. Солим. Еще варим. Потом воду сливаем, подержим пару минут в кастрюле с отрытой крышкой на огне, чтобы лишняя жидкость выпарилась, вываливаем картофан в тарелку. Кладем брусок сливочного масла, сверху сыплем мелко нарезанной зеленью. И... приятного аппетита, Гена. Но увы, увы, никакой картошечки. В магазин Гена не пошел, сварил себе пельменей, похлебал пельменную жижу вместо супчика. Да и баиньки под телевизорные шепоты и вздохи, и под стрельбу, и под громкие диалоги. Ничего в ту ночь Гене не снилось, обычно все, а наутро — надеваем брючата, рубаху и — рысью на работу.

Вот так Гена жил себе и жил, в пятницу попивал пивко с Виталей, потом придумывал тому же Витале отмазки, где он мог бы, этот женатый Виталя, провести этот конкретный вечер. Рассматривали разные варианты версий для Виталиной жены, которая никак не могла взять в толк, что в пятницах, с их невинными пивными загулами, ничего нет криминального. А потом — опять выходные, потом — опять понедельник. Но за картошкой Гена все-таки отравился. Вот как раз в выходные, и не куда-нибудь, а именно что на базар. Потолкался он там среди праздной публики, чего-то купил, на что-то пожадничал. А потом ноги понесли его не куда-нибудь, а именно что в цветочные ряды. И началось!

Цветы Гена купил и фруктов-овощей, и колбас-сыров, и воды-соки присутствовали в списке ажиотажных Гениных покупок. А еще — здоровующую коробку конфет Гена купил. Конфеты гремели в коробке, как погремушки. Ах да, погремушки! И погремушки Гена купил. И даже красивую пирамидку с цветными, всех цветов радуги, кольцами. Вот какой Гена предусмотрительный оказался. Ну и понесся ясное дело куда. К Петровой Гена и понесся. Робко в дверь позвонил, а Петрова ничуть даже не удивилась, встретила его, как родного родственника, только сказала шепотом, чтобы он громкость сбавил, а то Гена спит. «Кто спит?» — удивился Гена Петров. «Ах да, мы же пацанчика Геной назвали. Это в честь нашего дедушки». «Да ну», — недоверчиво улыбнулся Петров.

Ну, потом пацанчик проснулся и был предъявлен во всей свой беззаботной и счастливой красе — толстый, краснощекий, глазки веселые. Гена Петров смотрел на тезку и чувствовал, что в груди его что-то растет, что-то ширится. Тайна такая это — встреча одного человеческого существа с другим человеческим существом. Ничего, вроде все обошлось нормально, все они друг другу понравились.

А Петрова тем временем накрыла стол. И все они там сидели, за тем столом, и маленькие, и большие, и женщины и мужчины, и один ребенок. И говорили они так, словно и не расставались никогда. Все они друг про друга понимали, все прощали. «Передай, Гена, соль». И рука Гены Петрова безошибочно находила стеклянный флакон с солью, и знал он откуда-то, где там все, на каких местах. Где хлеб, где молоко, где вода в кувшине. Интересное дело — а ведь у Петровой был Гена в первый раз в жизни. А чувство такое, что он дома. Что если он и выходит когда отсюда, то только на работу или вот на рынок — за цветами для женщин и за игрушками для ребенка.

Загрузка...