Просто любит

Люба несколько раз замуж выходила, и всегда на работе. Это она не специально, конечно, делала. Так получалось — разойдется с мужем, и сразу почему-то новая работа подворачивается, а там и новый совсем муж. Новый, новенький, как из магазина.

А сейчас и с мужем разошлась, и работу сменила, а замуж никак. Все пробовала — и маленькое черное платье, и сапоги ботфорты с джинсовой мини-юбкой, и стиль «деловая женщина, в очках, костюме-тройке и с бледной помадой». И волосы как она только не красила, не стригла, вплоть до радикальных — от темно-синего баклажана до клубничной блондинки. И худела до невозможного, и, было дело, поправлялась до стадии «пышка» и «женщина-аппетит». А вот нет, и все. Да и мужики на новой работе какие-то не такие. Вообще инопланетяне.

Вдобавок ко всему оба начальника красивые. Это значит, что они живут и ведут себя, ходят, курят и разговаривают, как обалденно красивые мужики, а это все равно как очень красивые женщины, то есть — не подходи. И к этим мужикам не подступишься. Хотя один точно неженатый. Но они, эти мужики, передвигаются и существуют в пространстве, как будто вокруг никого, пустыня Сахара, а они бедуины на верблюдах. Или вообще — сами верблюды. Невозмутимые и презрительные. Или как будто они на яхте в беспредельной шири водной глади, а впереди Майями и куча белобрысых накачанных гелем красоток прямо вот заждались и глаза проглядели. А другие мужики на работе какие-то сильно молодые, на великах на работу ездят, там, в тамбуре, этих велосипедов — на целую спортивную лавку, еще двое на роликах по городу передвигаются, и один на мотоцикле — вжик, вжик. И к Любе они обращаются исключительно по имени-отчеству. И это не от уважения, а наоборот, от крайнего равнодушия. Люба, конечно, загрустила и вдруг подумала, что тридцать девять — это не тридцать пять уже. Сороковка это, вот что.

Скучно ей стало. Еще хорошо, что ее организм водки не принимает, ни водки, ни пива, ни вина плодово-ягодного. А то вообще тогда хана. Видела она некоторых женщин, которые, чуть что, с пузырем к такой же одинокой подруге бегом бегут, словно стометровку сдают. И там они набираются этой водки по самую макушку, и так вот бездарно, на взгляд Любы, проходит у девушек ночь с пятницы на понедельник.

Получается, что так проходят вообще все выходные. Одни выходные, другие, неделя, месяц, год. И остается горечь, и возникает уверенность, что девушки какие-то эксперименты творят над собственным организмом. Только во имя какой науки? Куда мчишься ты? Нет ответа. Это Люба на примере своей соседки Милы все видела, все эти последовательные стадии лечения тоски и одиночества спиртными напитками. Мила так с подругами развлекалась. Потом спрашивала у Любы: «Мы не очень шумели?» А что скажешь? В этот раз — очень? А до этого — милое интеллигентное собрание милых интеллигентных женщин, буквально «Зеленая лампа»? Понятно же, что не от хорошей жизни. Они же не специально собираются, чтоб буянить. Мила с подругами сначала накрывают этот сначала очень приличный стол. Сообща. Какое-то мясо на котлеты крутят. Заботятся о красоте сервировки, чтобы свечки обязательно, свечки нейтрализуют табачный дым, Мила никогда не сядет за стол, если свечки не зажжет, даже если сели в три часа пополудни.

На столе чтоб помидорки-огурки, и чтоб зелень в любое время года, пусть две веточки петрушки и укропа, но вынь да положь зелень. Чтоб натюрморт был. И бутерброды со шпротинками, горячие, в духовке с сыром и луком она запекает. С зеленью. На черном хлебушке. Выпьют, закусят. Горячее как раз поспеет. Опять выпьют, опять закусят. Потом чувствительные песни поют негромко, а капелло, включают душевную музыку — чаще старую итальянскую эстраду. Звук прибавляют громче, громче, громче. И перекрикивают друг друга и Челентано, и ругаются, и мирятся быстро, и, громко переговариваясь, думая, что шепотом и на цыпочках, спотыкаясь на лестнице, идут в ночную лавку. По дороге знакомятся со случайными прохожими, а те прохожие спешат к своим свирепым женам, к своим семьям. И прохожим не до знакомств с подвыпившими и агрессивными девушками.

Пусть даже прекрасными и одетыми не во что попало, а в красивые одежды, и красятся эти девушки красивыми косметиками. Только потом эти косметики размазываются по лицам, и там уже не разобрать, где сама Мила, а где ее подруга Таня или подруга Вера. Люба пробовала так у Милы провести один вечерок, а потом зареклась. На Милу категорический Любин отказ от спиртного произвел впечатление дуэльного вызова, последовало сакраментальное — значит, не уважаешь. И все дело чуть не закончилось банальным мордобоем. Если бы не подруги Вера и Таня, которым что пьет за столом Люба, что нет, до лампочки. Тем более что подруги находились в тот момент в стадии, когда все люди — братья и сестры. Песню спели. «Дитя, сестра моя, уедем в те края, где мы с тобой не расставаться сможем...». Красиво спели, на два голоса. Сами поют, и слезы тихо-тихо струятся. Мила тогда сразу успокоилась и тоже заплакала от умиления и восхищения. На Милу искусство пения вообще действует хорошо и правильно. Но Милины пятничные гулянки очень не одобряет верхний сосед Юрка, точнее, Юркина собака. Юрка бы сам ничего, но собака за версту чует пьянчуг и начинает лаять. Так что весь в подъезд тогда в курсе, что у Милы гости.

Но Люба не сдавалась, она пробовала еще культурно мужа искать. Платье специально пошила для филармонии и для серьезных концертов. А потом поняла, что она в вечернем платье своем и лаковых лодочках — как городская сумасшедшая, потому что зимой там практически все женщины в унтиках и валеночках, а мужчины в летний период времени всем смокингам предпочитают вечерние шорты ткани «лавсан под деним» и бермуды расцветки «Гаваи», и сандалии с хлопчатобумажными носочками. Люба тупо продолжала на концерты ходить, на выставки. Но там денег выложишь немеряно, походишь потом в фойе в антракте, разодетая как дура, в прическе, с шитой бисером специальной театральной сумочкой, с такими сумочками сейчас все девушки сплошь утром, днем и вечером, вплоть до покупки картофели сорта «Скарлетт» — тоже с сумочками.

Местный гламур. А там, в театральных фойе, все толкутся, очередь в туалет, очередь в буфет. Никого толком не разглядишь, себя не покажешь. Да и что уж там, ясно все, предельная ясность наступает — все или парами, или такие же одиночки, как Люба. Скукота и тоска. И денег потом жалко. Потому что в одиночку никакое искусство не лезет ни в голову, ни в душу. Не захватывает. Если не с кем обсудить свои нахлынувшие высокие чувства. Потому что чувства расцветают, как цветы на заре, и вянут потом, как букеты в канаве. А может, те цветы были занесены в Красную книгу. А тут Люба как-то возвращалась с работы, настроение поганое, вообще на нуле. Представила, как она сейчас домой придет и начнет заниматься постылым хозяйством или ужин себе готовить сиротский, на одну персону. Макароны отварные, масло сливочное, сосиски молочные, 2 шт., чай, сахар. А на ночь глядя, когда тоска окончательно заест, можно в ближайший павильон за мороженым сгонять.

Из перспектив на выходные — только телевизор и шумовые эффекты за стенкой, когда Мила со своими подругами отношения выясняет. Конечно, на Любином лице мрачно-сосредоточенное выражение. А тут вдруг встречается ей во дворе Юрка со своей собакой. Юрка жизнерадостный и собака такая же, нездешне веселые они какие-то, Юрка со своей собакой. Дебильно-восторженные, как иностранцы на экскурсии «Байкал — жемчужина Сибири». Юрка ей: привет, привет, как дела. Улыбка до ушей, и собака улыбается и коротким хвостом мелко-мелко из стороны в сторону машет, здоровается.

Люба возьми да ляпни: «Слушай, Юрка, а может, и мне собаку завести?» Юрка обрадовался, что Люба наконец какие-то более или менее адекватные мысли стала излагать вслух. «Но, — говорит все-таки Юрка, — прежде чем собаку завести, нужно проверить — сможешь или нет. А то знаешь, всякое бывает, вдруг ты и собака — вещи несовместные. Или собака тебя не примет ни в каком виде. Может, у тебя есть тайные пороки? А животное все чувствует — каков человек на самом деле». Люба обиделась, сразу захотела уйти, не попрощавшись, а Юрка ее остановил и предложил компромисс. Ему как раз своего спаниеля Чака не с кем оставить, потому что надо из города отлучиться на пару дней, максимум на неделю. Поездка будет трудная, собаку таскать и мучить не хотелось бы. Вот и не смогла бы Люба его выручить, а заодно и себя проверить. Люба почему-то мгновенно согласилась. Юрка ей насовал инструкций, заставил записать подробно, по пунктам весь собачий распорядок и отбыл, ничуть не сомневаясь в Любиной ответственности. Чем Любе польстил несказанно. И тут надо обязательно сказать, что Люба провела счастливейшую неделю своей жизни.

С такой собакой, как Юркин Чак, каждый день — Новый год и день рождения. Потому что с утра в его глазки умненькие посмотришь, и сердце прямо вот от счастья начинает в горле бухать. Тем более что Чак — парень самостоятельный, не капризничает и в целом Любу принимает снисходительно, виду не подает, что по хозяину скучает, понимает, что его не от хорошей жизни к этой, извините за выражение, Любе пристроили. Словом, товарищ и друг настоящий, без дури и претензий. А тут как раз за день до Юркиного приезда Люба решила пойти с собакой подальше от дома на прогулку. И тут ее останавливает какой-то мужик и спрашивает строго — откуда, мол, дамочка, у вас эта собачка? Потому что, оказывается, мужик хорошо знает Чака и, разумеется, Юрку.

Вот так Люба и познакомилась со своим будущим мужем. Он же ей буквально через месяц знакомства собачку подарил! Тоже спаниеля, русского, тоже парнишку. Прелесть что за щенок. Люба с этим мужиком, Саней, стала собаку выращивать по книжкам и под Юркиным чутким руководством. Такое время началось распрекрасное! Люба домой теперь несется, как на крыльях любви. Вот уже точно она теперь поняла, что все люди — братья и сестры, потому что стоит им с милым другом Саней и собачкой выйти на улицу, как встречный народ начинает улыбаться, хвалить собачку, а заодно и Любу с Саней.

Загрузка...