Для нас и придумано

Спецы говорят, что на чужой территории человек чувствует себя более свободным и раскованным. Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро. И по утрам, и в обед, и в полдник, и по вечерам. По вечерам — особенно мудро. Это значит, что если тебе тоскливо, а всем бывает тоскливо, даже завзятым весельчакам и биологическим оптимистам, дуй в гости.

Те же спецы все рассчитали на молекулы, разложили по полочкам и вывели график, согласно которому у человека с шестнадцати ноль-ноль до восемнадцати ноль-ноль спад интеллектуальных способностей. Дыра такая, получается, на два часа ровно. В это время лучше бы не заниматься чем-то таким особенным, когда мозги требуются. А мозги требуются вообще-то повсеместно. А ничего, кстати, страшного — чувствуешь, что накатывает, на часы посмотри. Если шестнадцать часов, допустим, пятнадцать минут, значит, эти два часа надо переждать, как дождик, и не тащиться в этот критический период суток под этот самый дождик без крайней на то необходимости, например, в магазин хлебобулочных изделий. Ничего, не помрешь с голодухи.

Пе-ре-ждать надо! А потом зато сразу солнце, и все такое, и настроение улучшается. Это необязательно — каждый день такой график, но тенденция просматривается, и поэтому лучше все-таки подстраховаться. Чувствуешь, что накатывает, сразу надо срочно придумать, как выходить из этого стремного состояния. Вот для этого и существуют друзья-товарищи. И бутылки тут ни при чем. Бутылки только усугубляют. Лучше все-таки чаек-кофеек. Вот так нужно срочно набрать заветный номер: «Ты дома?» Главное там, на другом конце этого мистического «провода», никто не спросит язвительно или разражено: «А ты как, собственно, думаешь? Если звонишь по домашнему?» Ничего подобного, Люся никогда не позволяла себе такие замечания.

Хотя иногда следовало бы. Но это даже не то что воспитание или там сострадание к тем, кому невмочь пересилить беду, тому, кто раненый в сердце равнодушием окружающей среды, это что-то такое врожденное. Это называется такт. Как абсолютный музыкальный слух — или есть, или нет. Развить, конечно, все можно, и музыкальный слух. Но, как правило, дальше проникновенного исполнения песни «Виновата ли я, что люблю» дело не идет. «Да, — отвечает Люся, — я дома». И подбрасывает следующую реплику: «Ты прийти хочешь?» Чтобы, значит, не ставить человека в неприятное положение просящего, чтобы у самого человека не возникло ненароком чувства, что он напрашивается. Хотя, если честно, что он, этот бесцеремонный человек, на самом деле делает? Ну да, под предлогом «давно не виделись».

С ума сойти, как давно, аж две недели... И под предлогом «соскучился — сил нет как охота повидаться...» И если кто думает, что этот человек, допустим, гипотетический, приедет к Люсе, чтобы поинтересоваться ее сугубо личными обстоятельствами жизни, то тут — фигушки. Или кто-нибудь особо рукастый взял и розетку поменял, электрическую, потому что одна, нет, две розетки уже вышли из строя и теперь вся квартира в каких-то немыслимой длины проводах, шнурах-удлинителях. Нет уж, фигушки. Никаких розеток и шнуров-удлинителей никто в упор не замечает. Сначала, в первых фразах, может, и звучит это: «Ну, ты как? Как вообще жизнь твоя, Люся?» Но это для проформы. Чтобы самому легче вступить в монолог. Это даже того касается, когда к Люсе, предположим, приходят мужики, чтобы ей рассказать, какая она, Люся, симпатична и как они к Люсе на самом деле относятся. С какой симпатией величайшей! А чем закачивается? Всем известно — эти самые мужики, которые вроде неровно дышат в сторону Люси, начинают подробный, наиподробнейший рассказ о своих женах, о сложных этих взаимоотношениях семейных. Все там вспоминается про этих жен — что сказала, что подумала, о чем промолчала.

И Люся сидит и совершенно даже с высочайшей степени соучастием начинает разбирать с этим мужиком все его проблемы. И в результате, конечно, мужик встает из-за Люсиного стола, поев, кстати, все, приготовленное Люсей, все поев, если еще что остается в холодильнике. Эти потому что расстроенные своими экзистенциальными печалями мужики становятся очень прожорливыми. Они, может, вначале отказываются, нет, нет, руками машут, мол, не голодный я нисколечко. Но какой дурак откажется от нормального полноценного обеда? А у Люси всегда так — на три блюда, это у нее такая самодисциплина. Сама, может, и не ест всего, но для такого случайного гостя или случайной гостьи — и первое, и второе, и третье. И подружки все такие — без паузы, ой, что расскажу. И хоть для юмора хоть бы одна поинтересовалась: «Милая Люсенька, а как там на самом деле в твоей жизни все происходит?»

Но Люся однажды попробовала начать рассказ именно про свою жизнь и сильно удивилась тому, как все-таки у нее все неумело выходит, коряво и неубедительно. А что касается самой начать ходить в гости, чтоб там, значит, почувствовать свободу и раскованность, то она попробовала пару раз — один раз в гости к одному своему старинному приятелю зашла, который, чуть что: «Люся, ты дома, я сейчас буду». И он у Люси — такой весь из себя как раз раскованный, изобретательный по части шуток-прибауток. А у себя дома он сидел как дурак, не знал даже, где у него сахар, где заварка. И жена его такая же — рядом оба сидят, как больные параличом на приеме у доктора. Это в своем собственном доме! И им как-то совсем неловко в своем собственном доме, словно Люся пришла как официальное лицо, вообще какой-то она будто посторонний человек, чуть ли не участковый милиционер. Какие уж там разговоры. И у подружек точно так же — они постоянно отвлекаются на посторонние вещи, на своих мелких животных грызунов в клетках. Или на бесконечные просьбы родственников подать воды, элементарно стакан воды принести, неужели это трудно. Не говоря о том, что все, как правило, принимают всех на кухне, а тут Люся пришла, а семья собралась ужинать, и там все распределено, все стулья. Все места заняты. Да сиди ты, Люся, ты нам не мешаешь, а видно, что мешает, еще как. Так что ну в баню, ходить в гости и чего-то рассказывать про себя. Кому это интересно, на самом деле?

Однажды у Люси света не было три дня, серьезная поломка, и выяснилось, что ей пойти совершенно некуда, чтобы элементарно попить горячего чаю, не говоря уже о тарелке горячего супа, тарелке горячего картофельного пюре с ма-а-аленькой такой сосисочкой. При том что все эти жены к Люсе специально отправляют своих мужей, чтобы Люся им промыла мозг и объяснила про семейные ценности.

И все дело в том, что люди вокруг — бедные, не в том дело, что они какие-то не очень обеспеченные, а проще сказать нищие, нет, они бедные по своим притязаниям. У Люси одна подруга приезжала как-то из Сочи, Аня. У Ани, соответственно, и замашки такие — сочинские, собирайся, говорит, пойдем обедать. Люся все свои кастрюльки с рассольником и тушеной капустой подоставала — вот, мол, и обед. А подруга Аня презрительно — в ресторан пойдем. И ведь пошли! Конечно, дорого невероятно, но зато какое же это наслаждение — сидишь себе, а тебя кормят. И то принесут, и другое. И улыбнутся, и приятного аппетита пожелают. И никого не надо развлекать, заглядывать в глаза, переспрашивать — не дует ли? И почему молчишь? И вся прочая суетливая жизнь, которая происходит, когда к тебе приходят в гости. А эта подруга все еще и сказала-высказала в сердцах одному Люсиному приятелю, как раз из таких вот чрезвычайно женатых и бедных, то есть он от жены скоробчил на красивую жизнь, фактически притырил денежку, которую хватило ровно на шкалик водки очень экономкласса и, соответственно, бутылку плодово-ягодной газировки, чтоб эту водку ему разбавлять.

И это при том, что Люся, к примеру, водку не пьет; даже когда ее другие пьют, то ее немножко так передергивает. Но она тщательно скрывает, улыбается вежливо, мало ли кто чего пьет, не пьет, не графья. А эта подруга сочинская, Аня, увидела воочию, как жестом фокустника достаются чуть ли не из потайного кармана заветная бутылка и мятая пачка сигареток «Прима» производства города Моршанск. После таких сигареток желательно все-таки сделать косметический ремонт, потому что там такие потом стоят ароматы, которые ничем не вывести. Так вот, эта подруга возмутилась: «Вы что тут, в самом деле, молодой человек, распивочную устроили!» То есть эта подруга строго так посмотрела на происходящее. А этот, хлопнувший дешевой водки, натурально расплакался и стал рассказывать, что он не понял, точнее, он понял, но его не поняли, и вообще в мировом сообществе нет ни одного, кто бы понял или старался понять. Ему бы хотелось всего-навсего понимания, но совершенно нет возможности!

Эта подруга рявкнула тогда: «Так изыщи возможность!» И тот молодой человек ушел восвояси, забрав, разумеется, свою бутылку. Вот это, кстати, самое стремное — когда гости забирают с собой то, что не допили. А некоторые — что недоели. Эта подруга вообще говорит: «Люся, я в ауте! Люся, зачем тебе все это надо? Эти сопли? Толку, главное, ноль. Себя хоть пожалей, медсестра запаса!»

Этот разговор Люся вспомнила потом, лет через пять-семь. Время же идет, все люди как-то устраиваются, успокаиваются, устают от многого, и от горячих своих монологов, вообще от своей горячности устают, а раз усталость появляется, то и привычки меняются. Щадить себя начинаешь, вот что. Тем более что кому-то сильно повезет, и появляются тогда другие собеседники. Более в тот момент интересные. Да и, чего уж там, более полезные. Люся жила себе поживала, вспоминала своих многочисленных и, как выяснилось, таких легкомысленных и беспамятных гостей. Странное это чувство — вспоминать человека, который душу тебе изливал. А потом проходит время, и он не вспомнит про твой день рождения, адрес забудет, телефон.

Короткая потому что память у таких вот горячих, страстных и плачущих натур, какими были гости Люси. Ну да бог с ними. Как говорила одна Люсина знакомая, соседка по даче, не подумайте чего лишнего, специалистка по психам, на скорой работала по службе доверия, вытягивала тех, которые суицидщики, она говорила, что не обижается на тех, которые излечились, а потом, встретив на улице, не узнают. И хорошо, что не узнают, что не звонят, не пишут, значит все ОК, значит, болезнь отступила. Та женщина долго по психам работала, а потом ушла цветоводством заниматься на даче. Видно, всех положенных ей лично психов спасла.

Ну а потом приехала Аня из Сочи, только ей все некогда было с Аней сидеть, и туда сходить надо, и сюда, навестить всех еще успеть, отпуск короткий. И вот как-то звонит под вечерок, голос такой радостный — радостный: «Жди, Люся, я не одна, я с гостем буду». Ну, в том смысле, что гость не простой «и лучше, если бы ты, Люся, сняла свой излюбленный тренировочный костюмчик и надела что-то понаряднее». И вот здрасьте, пожалуйста, является Аня, а следом, вот это да, один очень-преочень, Люсе дорогой человек. Там, в далеком их прошлом еще, если институтские времена брать, этот парень очень волновал Люсино сердце, только Люся — никому-никому про свои волнения. Аня, конечно, тогда обо все догадывалась, но в душу не лезла. А тут получите с доставкой на дом, встретились на улице. Обнялись как родные, и он первым спросил: «Как там Люся?» — «Как, как... Сейчас все и увидишь!» Ну, там первые фразы, охи, ахи, Люся по привычке к холодильнику, стол накрывать за встречу, со свиданьицем. А этот дивный гость, волшебный Садко, Сашей звать, сказал: «Да что мы по кухням-то будем сидеть, давайте лучше в ресторацию закатимся». Хорошо они так посидели, душевно, никто не вязался, музычкой по ушам не ездил, никаких таких общепитовских курьезов в виде дорогого и несъедобного. Отлично посидели.

Обнялись потом на прощанье, расцеловались. Люся, конечно, потом загрустила дня на два, хотя виду, конечно, не подала, что чего-то ждет, что томится. Аня по деликатности тоже не вязалась: «Чего ты, Люсенька, такая смурная ходишь?» Всем понятно — чего. А через два дня звонок — Саша! «Поехали, девчонки, кататься». И не как-нибудь там на простом трамвае, трамвай как раз был не простой, а речной. С воды город такой, такой... прямо вот град Китеж. Они еще много куда ходили втроем, а Саша все знает, получается, что краевед и знаток, кто где когда жил, что какой постройки и чуть ли не всех архитекторов поименно. А когда у Ани отпуск кончился и она все-таки отбыла себе на свое море, то Люся с Сашей взялись ходить уже вдвоем. Оказывается, Люся совсем не знала города, где прожила всю жизнь. Столько там всего, оказывается. Столько таких необычных домов, улиц. И новых, и старых, все есть, все стоит, живет полной жизнью. Пока она сидела на своей кухне и слезки утирала всяким там... попутчикам. Это Саша ей сказал — для кого, в конце концов, эти дома? А в домах — музеи, а в музеях — выставки. Скверы, фонтаны, набережные, парки (см. путеводитель). И столько еще музыки в городе. На каждом шагу, из каждого окошка. Для кого все придумано? «Вот для нас как раз, Люся, — сказал Саша. — Для нас с тобой все и придумано».

Метки:
baikalpress_id:  47 203