Сказочка для Кости

— А чтобы не было толстой пенки на поверхности, только что сваренный кисель, еще горячий, нужно мешать, мешать, долго мешать, — и Анна Михайловна действительно мешает, мешает, долго мешает, перемешивает тягучую темно-фиолетовую жидкость в кастрюле.

— А я люблю, чтоб с пенками, — встревает пятилетняя Анька. — А таких маленьких, как ты, вообще не спрашивают, — Анна Михайловна продолжает медленно свои движения по уничтожению толстой пенки на поверхности киселя.

Кисель Анькин самый любимый — из жимолости. Анна Михайловна кормит правнучку правильно, с соблюдением всех рекомендаций. Для этого она давно достала все рукотворные поваренные книжки, точнее, рукописные тетрадки, и высматривает там давно забытые рецепты. Сегодня к ужину Анька получит рисовые котлетки с кисельной подливкой. Анька вертится тут же, пытаясь помочь. Анна Михайловна не раздражается, наоборот, подробно, серьезно объясняет каждое свое действие. Таню это удивляет. Она помнит бабушку всегда сварливой. Чуть что — взрывающейся из-за пустяка. Вечно раздраженной, крикливой. Что еще? Недовольной Таней, вечно недовольной. Говорят, с появлением внуков приходит настоящее понимание материнства — спокойное, осмысленное, всепрощающее. На Анну Михайловну спокойствие снизошло только с рождением правнучки, до этого она все ссорилась, все выясняла понапрасну свои сложные отношения с дочерью, Таниной как раз матерью, Нелей.

Ровно до тех пор, когда Таня не сообщила с вызовом, что ждет ребеночка. И очень надеется, что будет у нее мальчик, чтоб наконец все эти крики и безобразия кончились. Родилась девочка, и крики действительно прекратились. Сначала дикий страх, вот что испытала Анна Михайловна, когда они привезли из роддома Таню с малюткой. Таня приготовилась к долгим, уже вечным, как она думала, этим их семейным разборкам. Но Неля, покружив по квартире и поохав для порядка над спящей девочкой, быстро смылась, а сама Таня была слишком умотана, чтоб как-то реагировать на происходящее. Сил не было даже на то, чтоб как следует приготовить все к вечернему купанию ребенка. А когда проснулась от Анькиного кряхтения, оказалось, что все уже готово — и ванночка, пожалуйста, и пеленальный столик со стопкой новеньких, хорошо выстиранных и отглаженных простынок. Обо всем позаботилась прабабушка.

Сначала — на волне какого-то истерического «а нате вам!». Что-то этим самым она хотела доказать дочери. Мол, смотри, за тебя всю работу делаю. И вечный бой. Но дочь Неля, не дожидаясь, когда на нее обрушится град вечных упреков в том, что она недосмотрела, все, абсолютно все проглядела, «какая ты мать, ты преступница», ничего этого она не дождалась, смылась и пришла в больницу как раз к выписке. Неподалеку маячил ее новый муж Костик, не решался Костик ближе подойти к суровой теше. А суровая теща делала вид, что никакого Костика в их жизни в принципе не существует.

Школу Таня бросила, едва начался новый учебный, выпускной класс, шла вот так, шла себе в школу, а потом поняла, что сил нет у нее сидеть там, в классе, и писать, и считать, и психовать из-за оценок, когда вообще-то уже страшно идти, и скучно, и муторно ждать окончания уроков. Окончания четверти. Учебного года. Ненавистные эти подружки, ябеды и зазнайки. И у всех на уме только одно — как первой успеть добежать до училки и наябедничать. А сами только и думают о парнях и тряпках. Таня о парнях не думает, она ни о чем таком не думает, даже если спросить ее: «Таня, чего ты хочешь?» И Таня не нашлась бы чего ответить, ни одного желания у нее не было. Может, только про елку сказала бы, про какие-то подарки, про какую-то еду праздничную. Торт там чтобы высокий, с орехами, изюмом чтоб. И мороженого хорошо бы. А насчет смысла и цели жизни она не думала.

Целую неделю Таня, вместо того чтобы идти в школу, отсиживалась у своей старшей подруги Кати. Катя была уже совсем взрослая, двадцать лет, училась в институте и считала, что она все знает в этой жизни, и Таня не заикалась даже ей, что бросила ходить в школу. Она еще не знала, что навсегда. Просто надоело все. А потом Катя стала выражать недовольство тем, что Таня сидит у нее так подолгу, и пришлось тогда Тане ходить по улицам, вместо того чтобы ходить по школьным коридорам и вымаливать прощения за прогулы.

Мать в это время как раз переживала очередную размолвку с Костиком, паслась в основном у него, самого Костика пасла, поэтому звонки учителей до нее не доходили. А когда классная собралась все-таки зайти к ним домой и все выяснить, то Таня первой увидела ее в окно и дверь не открыла. О том, что Таня прогульщица, узнала первой, конечно, Анна Михайловна, случайно встретила внучку на улице как раз в то время, когда ей положено было сидеть на уроках. Она строго приказала: «За мной». Таня послушно поплелась, она уже сама, как бездомная собака, устала к тому времени от своих прогулов, от своего безделья. И от страха — в основном. Похудела, осунулась. Дочь Нелю Анна Михайловна выцепила дома только поздно вечером. Неля как раз пришла после очередной разборки с Костиком. Шла по темной улице и говорила себе так — устала как собака. Хотела одного — спать. Спать, спать.

И на вопрос Анны Михайловны: «Где твоя дочь?» Неля покрутила головой и честно призналась: «А я не знаю, в школе, наверное». Допрос продолжался: «Какая школа — на часах десять вечера!» Неля заплакала. Это ее вечная реакция — слезы. Неля чуть что — сразу плакать. Анна Михайловна поморщилась, вспомнив, с каким упоением Неля всегда кидалась рыдать, и в тот момент ее ничто и никогда не могло отвлечь от упоительного занятия — жаления себя. Так и жили. Мать кричит, дочь плачет. И сейчас все сошлось — грубость мира обступала хрупкую Нелю, и мать предъявляла ей требования. А она не понимала, чего от нее хотят. Ей самой хотелось одного — чтоб рядом был Костик. А дочка Таня — сама по себе, одетая во что-то чистое, нарядное, с кружавчиками, улыбается пусть и чтоб обязательно и накормлена. И чтоб вокруг чисто и нарядно. И Таня сидела бы где-то там, в отдалении, с книжкой, или игрушкой. Или за пианино. Играла бы что-нибудь негромко. И Тане лет так семь, восемь. И в дневнике — одни пятерки. Хотя никакого пианино в доме никогда и не было.

Пианино как раз стояло в квартире Костика. Точнее, в комнате его матери, пианино давно уже использовалось как предмет мебели. Как сервант — с обилием статуэток и вазочек, а еще как книжная полка. Книги действительно стояли ровненько, только пыли много собирали. А клавиатуру Костина мать вытирала по большим праздникам, несколько раз в год. Инструмент издавал жалостные звуки, от которых старый кот Вася вскакивал и несся вымещать свое недовольство тем, что метил все, что попадется по дороге, без разбора. Так что с этим пианино нужно обходиться все-таки осторожнее. Но и кота можно было понять — кот старый, и ему хочется тишины. И Костину маму можно понять, она хоть и не совсем старая, но ей тоже хочется тишины.

А когда к ним приходит Неля, то уже никакой тишины. Неля сама по себе тихая, и приходит тихо, скользнет в Костину комнату тихо, как мышь, но тогда начинает орать Костя. Его слышно через стенку. Такие глупости орет, которые лучше уж говорить шепотом, один на один, чтоб хотя бы мать не слышала, не говоря уже о соседях. Там было: и «чего ты ходишь», и «видишь, что я занят», и «много на себя берешь». И в ответ — просящий голос Нели. Неля блеет как овца и вечно оправдывается. Хотя другая бы, гордая женщина давно бы сбежала и не оглянулась. И матери Костика самой хочется сбежать и не оглянуться. Скорее бы лето, уехать на дачу и не слушать этого воя и этого блеяния. Такие женщины, как Неля, никогда не удержат мужика рядом с собой.

А вот и нет, ошиблась Костина мама, удержала Неля Костю, еще как, и удержала именно что своим умоляющим шепотом и тем, что все прощала. Все, все его слова.

У Кости уже была одна жена, крикливая Надя, пришла в дом тихая, скромная, а через год превратилась в толстенную горластую бабищу. Костя ее просто боялся. Костя тогда вообще из дома практически ушел, Надя бы и рада была с ним повоевать, но увы, Костя оказался не боец, пришлось Наде уматывать восвояси. Года через четыре Костина мать встретила Надю под ручку с веселым господинчиком. Очень средних лет мужчина, толстенький, с поблескивающей на солнце розовой лысинкой. Симпатичный — подумала с одобрением Костина мама. Они шли и о чем-то увлеченно беседовали, и Надя кивала головой послушно, и видно было, что эта парочка — безмерно счастливые люди. О той встрече мать ничего сыну не сказала. Мали ли кто кого встречает на улицах. Только вот что грустно — что уроки горластой Нади не прошли даром. Потому что в интонациях, с которыми Костя стал впоследствии выяснять отношения с плаксой Нелей, слышно было знакомое — то, чему успела научить его Надя.

И вдруг наступила тишина. А это потому, что Неля все-таки уволокла слабо упиравшегося Костю к себе домой. И он там остался. И на ее территории уже как-то неловко, даже стыдно было кричать и качать права. И зажили они хорошо и счастливо. Чуть Костя рот откроет, Неля слезки тут же пустит дорожками, губки задрожат. Косте тогда совсем стыдно делается, он же не урод какой, чтоб над женщиной измываться, ему тогда приходится Нелю утешать, а там уже и забывается сам предмет спора или претензий. Раньше про Таньку спорили, про Нелину дочь, как ее воспитывать, но сейчас Танька сбежала, перебралась к бабушке, глаза не мозолит, жить стало вообще приятно. И мать не вяжется, уезжает себе на дачу с котом, даже звонит редко. Голос, конечно, как всегда, недовольный.

А сама одного не понимает — если нужно что, сама скажи, нормальным языком, что тебе все-таки надо. Костя же не подонок, чтоб мать бросать посреди леса, одну — одинешеньку. Хотя какой лес, нет там никакого леса, да и соседи кругом. До леса еще идти почти полчаса. Или час. А если мать дикая такая, что с соседями не может общего языка найти, то при чем здесь Костя. Он так приедет, посидит, видит — матери он уже надоел. Он, конечно, мог бы помочь там, но мать сама ни о чем не просит, только морщится. Сама молчит, и понятно сразу, что ждет только, чтобы он быстрее уехал. Она, конечно, и на Нелю не бросается, когда они вместе приезжают, только зачем так-то себя вести? Неля хочет услужить, искренне хочет, грядку какую-то бросается полоть, а мать сама говорит с раздражением, что ничего этого не надо. Да и грядок особых там никаких нет. Мать лук выращивает, вот что, и укроп, кажется, и петрушку. Все. Сама сядет посреди травы на скамеечку, скамеечка еще Костина, детская, и она сидит с закрытыми глазами, и кот ее старый Вася рядом. И ясно сразу, что они оба — и кот, и мать — ждут, что Костя уберется наконец со своей Нелей в город и оставит их в покое. И Костя, послушный сын, сразу же уезжал. Привезет продуктов и коту, главное, рыбы, и бегут они потом с Нелей к электричке чуть ли не вприпрыжку. Как будто школьники и их с уроков отпустили. Отметятся так раз в две недели, два раза в месяц, и бегом на станцию.

Вот так не ехал, не ехал Костя, некогда было, работа, все другое, третье. Правда, Неля теребила — поехали, поехали, как там мать. А Костя говорил — нормально все, холодильник же он там забил всякой едой, и у кота рыбы полно, в прошлый раз три килограмма всякой рыбы привез и тушенки, и консервов. И все-таки поехали, наконец. И застали вообще ведь карнавал. А это Танька, Нелина дочь, приехала со своей дочкой Аней. Это в первый раз было, а потом, уже когда Костя с Нелей недели через две заявились, то, с ума сойти, их встретила уже драгоценная теща Анна Михайловна.

«Здрасьте, с приездом, гости дорогие», — это суровая Анна Михайловна мелодичным голосом. Танька траву косит, на веранде Анна Михайловна стряпней занимается. А его мать, Костя глаза вытаращил, сидит в гамаке в обнимку с малолетней Анькой. И откуда там гамак взялся. А они с Анькой обнялись и книжку читают. И не про какую-то там курочку Рябу книжка, а серьезное чтение — сказки Андерсена. Анька чуть покачивается в гамаке с полузакрытыми глазами и повторяет по слогам только что услышанное. И приемник там жужжит с какой-то музыкой негромко, и никакого разухабистого шансона, а что-то инструментальное. Скрипочки. Костя с Нелей встали у калитки и рот открыли, оба, как по команде. Прямо вот замерли. Диво невиданное. Мать улыбается, кот улыбается, теща улыбается, и даже вечно суровая Нелина дочь Танька подняла голову и тоже улыбнулась приветливо и похвасталась, что это она всех собрала и привезла сюда, чтоб никто не скучал. Такая Таня умница-отличница оказалась.

Костя потом еще стол поставил во дворе. Нашел в сарае древние и очень крепкие доски и быстренько стол срубил, и лавки, так что ужинали они во дворе. И бабочки там летали, и пчелки гудели, и птички в листве шуршали, и цветы цвели, и котик мурлыкал. А в следующее воскресенье Костя обещал укрепить навес над столом. Чтоб сидеть им и чаи распивать, чтоб уже никакая непогода не разогнала их компанию. А то старые городские коты очень не любят, когда им на шерстку дождик капает. А потом Аня подошла к Косте и сказала шепотом: «Деда, хочешь, я тебе сказку расскажу?» И деда Костя покраснел от удовольствия, застеснялся, и на глаза его слезы навернулись. Он еще подумал — вот пожалуйста, уже и плакать стал. Видно, от Нели научился. И поправил сам себя — от бабы Нели.

Метки:
baikalpress_id:  47 170