Легкие сны

Перед разводом Ира успела выпросить у мужа собаку. Правда, это муж, Алик, знал, что предстоит развод, а Ира в беспечности, вообще ей свойственной, несмотря на то, что тридцать лет недавно отпраздновали, не предполагала, что давно выпрашиваемый и наконец купленный щенок — это вроде сувенира на память. Ира вообще многое не понимала в жизни, жила себе как птичка и всему радовалась.

Не подозревая, что вокруг уже затаилась нечто, называемое «другая женщина», и тревожная предупредительность Алика — он особенно вдруг стал внимателен и к ней, и к Алешке — воспринималась ею как нечто привычное. Алик всегда был играющим скорее в строгость мужем и отцом Алеше, чем был таким на самом деле. Алеша, к слову сказать, не был Аликовым родным сынком, Алик взял Иру с годовалым младенцем и воспринял сразу их семью как нечто цельное, свое. Родное. Во всяком случае, Ира тогда так все восприняла.

И, как натура доверчивая, беззлобная, не особо вникающая в мелочи, полагала, что так будет всегда. Алеша же привычно звал Алика папой, Аликову маму, суровую женщину, медсестру в поликлинике, Ольгу Федоровну — бабушкой. Хоть Ольга Федоровна и уклонялась от навязанного ей родства. Скоропостижного, она считала. А потом — делать нечего, тем более что профессия обязывала. Вынуждена была если не привязаться к ребенку, то во всяком случае вести себя с ним так, чтобы никто ничего не сказал. Медицинский работник — такое звание обязывает. По крайней мере, Ольга Федоровна что-то такое решила для себя, называя свое необременительное состояние бабушки при неродном внуке «нести свой крест».

Чего уже там было нести, какой такой крест, окружающие не спрашивали, видели Иру, удивлялись всегда и привычно легкости, с которой она заводила новые знакомства, легко вступала в беседы, знакомилась с такими разными, Алик считал — неподходящими ей людьми. Тащила всех в дом. Кого там только не было — и продавщицы из ближайшего гастронома прибегали перекурить в обеденный перерыв, не отказывающиеся от тарелки борща или рассольника, почтальонша. Не говоря уже о многочисленных соседях, приходящих просто так, попить чайку, и быстренько записываемых бестолковой Ирой в ближайшие приятельницы.

Собственно, и Лиду Ира сама и привела в дом. Лида пару раз в год приезжала навещать неустановленную родственницу в соседнем подъезде, приезжала как раз в то время, когда родственница прочно переезжала на дачу, летом, в самый сезон. Лида сидела во дворе в тупом ожидании, ждала, что, может, родственница все-таки именно сегодня заедет в город. Во дворе Ира ее и заприметила, пригласила к себе — что вы тут во дворе маетесь, а у меня обед как раз. Обедом называлось всегда одно какое-то блюдо, чаще суп. Потому что мальчик, ему горячее нужно, первое, насчет заморочек по кулинарии Ира особо не упиралась. Не выискивала рецептиков, готовила что-то простое и питательное, и желательно на три дня, и отправлялась гулять с Алешей по окрестностям, вступая в бессмысленные, на взгляд Алика, разговоры и заводя поминутно бессмысленные, опять же, знакомства. Вот так Алик и увидел тогда Лиду в первый раз.

Конечно, она производила впечатление, и Алик тут не исключение. Высокая, крепкие, кривоватые, как у Мерилин Монро в знаменитом кадре на перроне, ножки, коротковатое платье из цветастого ацетата. Белолица, краснощека, черноброва, черноволоса. Конечно, все крашеное, под Кармен. И завитки на лбу, локоны по плечам. Немножко такое все провинциальное, но что там говорить — яркое. Выбеленное тональным кремом лицо и свекольный румянец. Вульгарно. И бусики неопределенной пластмассы, которые Лида скромно называла бирюзой. Яркая была женщина Лида. За чаем Ира выболтала ей всю свою нехитрую биографию, терпеливо ожидая, что Лида поведает ей, в свою очередь, какие-то свои подробности, но Лида сделала вид, что намека не поняла, вежливо рассматривала незатейливые фотки в семейном альбоме, хвалила чай. «Это мне девочки из магазина подбрасывают, смородиновое варенье — это свекровь варила». Потом, уже день клонился к вечеру, поднялась прощаться. И как раз вот Алик и пришел с работы. Услышав чириканье жены на кухне, сморщился, но и улыбнулся приветливо, воспитанный был мужчина Алик, натянул на лицо улыбочку, а тут мимо него — явление Лиды с ее кудрями по белому лбу, шорохом ацетата по капроновым коленкам. И прочее, прочее. Что обычно и бьет по мозгам таких вот немножко сонных Аликов.

Лида еще приходила пару раз, вроде опять к родственнице, вроде опять не застала ее, зато случайно встречала Иру. А Ира ее затаскивала в дом. Опять чай. Опять смородиновое варенье. И нехитрые Ирины рассказы, как она встретила такого благородного Алика, и как они живут, прямо вот не поверишь, как счастливо, и так никто сейчас не живет, хоть свекровь и относится к Ире с прохладцей.

А потом Лида пропала, зато Алик, наоборот, стал дома бывать как-то чаще и с работы приходить раньше, и такой стал предупредительный. Вот тогда и принес собачку. Хотя Ира до этого пару лет ныла, выпрашивала песика, чтоб Алеше было с кем играть. А тут Алик сам, без напоминаний, взял и съездил на Свердловский рынок, и выбрал щенка неопределенной, но симпатичной породы. Глазки голубенькие еще и пасть розовая. Первое, что сделал — укусил Иру за палец, чтоб не вязалась и не мешала спать, и лег на бочок, смешно прикрыв лапками мордочку. Ира бегала вокруг пса, словно она не взрослая тридцатилетняя женщина на грани развода, о котором не догадывается, а такая шаловливая, беспечная школьница. Алик пожил еще в доме неделю-полторы, а потом, дождавшись, когда и собака, и ребенок были выкупаны, накормлены и отправлены спать, и выдал Ире, что уходит, что там у него серьезно.

Ира постоянно отвлекалась — суп варила на завтра, снимала пену, и поэтому Аликовы слова были выслушаны ею невнимательно. Ире и самой спать сильно хотелось, она предложила Алику просяще — давай завтра, а то я сегодня что-то мало понимаю, о чем ты. Словно Алик пересказывал Ире содержание недавно прочитанной книжки или давно просмотренного фильма. Алик вздохнул и посмотрел на Иру впервые за все время скептически и немножко презрительно. А на следующий день собрал вещи и ушел. Сказал, что ему нужно все обдумать и все взвесить. А чего там думать, если все взвешено и новое чувство к Лиде перевесило все чувства, которые Алик испытывал за всю свою жизнь.

А Ира продолжала свою жизнь, варила суп, гуляла с Аликом, гуляла с собакой Бонни, оказавшейся красивейшей и умнейшей пуделихой, кусачей и независимой. Кто-то к Ире приходил, к кому-то она шла, а потом — раз, организм перестал ходить по привычному распорядку, и Ира, чувствуя приближающий срыв в виде сильнейшей простуды, успела еще схватить Алешу и Бонни и привезла их свекрови и бабушке. Бывшей свекрови и, по-видимому, бывшей теперь бабушке Ольге Федоровне, взмолилась — посидите с ребятами, ребенком и собакой, а у меня температура. Сил у нее хватило только добраться до кровати, чтобы там проболеть без посторонней совершенно помощи две недели или даже три.

Ольга Федоровна, раздосадованная сверх меры Ириным легкомысленным поступком — надо же какая бесцеремонность, вынуждена была взять какие-то отгулы, что-то в счет отпуска и за переработку, и сидеть с Аликом и его собакой, костеря на чем свет бывшую, как она надеялась, невестку. Ольге Федоровне, как и ее сыну Алику, тоже захотелось перемен в связи с явлением в их жизнь Лиды. Ольге Федоровне хотелось ездить почаще к Лиде и Алику в их дом. Сидеть там в красивой Лидиной современной кухне, пить кофе из крошечных чашечек, есть респектабельные бутерброды с сырокопченостями, наслаждаться нездешним комфортом и любоваться яркими Лидиными красотами вызывающе прокрашенного лица и волос.

Тем более что Лида, в отличие от неряхи Иры, была отменной хозяйкой, и если Ире хоть сколько говори, что Алик давно уже ходит в куртке с оторванными пуговицами, то у Лиды все старые куртки с несуществующими этими пуговицами были снесены на мусорку, положены там на бордюрчик для бедных и бомжиков. И куплено было все новое, пальто, перчатки, кепи, кашне. Алик в жизни не носил не то что кепи или кашне, у него и перчатки-то кожаные были один раз в жизни, потом потерял, Ира купила привычные — вязаные, дешевейшие, и шапочка вязаная, черная, как у всех, и вокруг еще Алик мотал вязанный Ирой из остатков шерсти шарфик. Все, что умела вязать Ира, это шарфики из остатков шерсти, распускала старье и вязала свои незатейливые, в широкую неопрятную полоску шарфики, и радовалась, как забавно выходит.

Берем дранину с продранным локтями, распускаем по ниткам, сматываем в крошечные клубки, потом — ниточка к ниточке, полосочка к полосочке. Выходит прекрасная вещица. А Ольга Федоровна считала, что ее сын достоин лучшего. А раз достоин, то это лучшее, в лице Лиды, его и нашло. У Лиды уже была почти взрослая дочь, но дочь жила последние несколько лет у своего отца, в его новой семье. Ольгу Федоровну такой расклад удивил, но и порадовал чисто эгоистически. Какой-то частью своего организма она, конечно, Лиду запрезирала, что же это за женщина, если родной ребенок от нее сбежал, а потом она порадовалась, что все внимание Лиды будет направлено точно в одну правильную сторону.

Ольге Федоровне хотелось чаще видеться с сыном. Но когда Ира заболела и Ольге Федоровне пришлось сидеть с малолетним ребенком и трехмесячным щенком, было неловко навещать, не потащишься же к Лиде с чужим ребенком и собакой. А потом Ольга Федоровна как-то неприятно отметила про себя, что сын не особо ее и зовет, а если зовет, все с какими-то церемониями, не так запросто, как она привыкла у Иры, когда она приезжала тогда, когда ей вздумается. Есть настроение? Села на трамвай, «Ира, привет, как вы тут, а я сахара по дешевке купила, вот держи». Алик же сахара потребляет столько, что не напасешься. Или сварит варенье и сама везет. Если честно — чтобы посмотреть на Ирину реакцию, как она радовалась, как кружилась по комнате с несчастной банкой. Прямо вот чуть ли не обнимала банку, обнимала саму Ольгу Федоровну. А у Лиды все, конечно, не так, все не так. А колбасы сырокопченой Ольга Федоровна сама себе в состоянии купить. И Алик, разодетый во все новое и классическое, стал не то что чужим, но озабоченным. Вечно спешит куда-то, на часы смотрит. Часы вот завел дорогие, хотя раньше, как все — который час, и взгляд на полку, где стоит будильник, и ничего будильник не показывает, никакого времени, потому что все вечно забывали батарейки купить.

Пока Ира болела, пока ее сердце мотало, как белье на веревке, Алику тоже несладко приходилось, он же не подлец какой-то законченный, чтобы с легкостью бросить женщину с ребенком. Пусть даже и ребенок не его, а все равно ответственность. Но Лида его быстро подлечила от припадков вины и жалости к бывшей, случайной в его жизни, Ире. Смотрела Лида на него своими прозрачными, зеленоватыми, умело накрашенными в любое время суток глазами и говорила вкрадчиво — сердцу не прикажешь, Алик. Алик соглашался про сердце, вроде как Лиде лучше знать, чего там у кого с каким сердцем происходит. Алик еще хотел как-то навестить Иру, даже не Иру, а, может, Алешу.

Что-то сказать, может, игрушку красивую принести. В парк сводить мальчика, они же раньше часто все вместе в парк ходили и были так счастливы. Но Алик был слишком нормальным, чтобы захотеть опять стать счастливым. Тем более что Лида вовремя напоминала о долге именно по отношению к ней. Ответственность мужчины перед любовью. А где у нас любовь? Правильно, там, где Лида. Лида любит Алика. Алик любит Лиду. И никто им больше не нужен. А летом они на моря закатятся. «Ты давно был на море?» «В детстве еще, — запинаясь и краснея, шептал Алик. — Мама в Гагры возила». «Ну, вот видишь! — торжествующе улыбалась Лида. — Ничего-то ты в жизни еще не видел».

И сложная паутина ежедневных забот запутывала его. До воспоминаний ли было Алику теперь о какой-то Ире. О каком-то Ирином ребенке. Который, пусть и даже его, постороннего дядьку, звал папой. Как далеко все было, как далеко. Утро требовало утренних дел, день — дневных, а вечер уже окончательно накрывал колпаком забытья в жарких Лидиных объятьях. Тем более что и заняты они были постоянно. Алик легко вошел в круг Лидиных забот и дел. Может, кто скажет, что жили они суетливо — какие-то поспешные визиты, поспешные же просмотры телевизионных новостей, чтобы завтра быть в курсе, обязательные звонки новым знакомым, звонки и визиты, ставшие ритуалом. Но саму главную прелесть своего нового положения Алик почувствовал именно в отпуске, когда самолет оторвался от земли, а потом приземлился у моря, и они там в море плескались. И синее небо застилали мохнатые пальмы, и взгляд Алика лениво скользил по недавно ему еще казавшемуся красивым лицу Лиды. И Лида уже тогда все это почувствовала — что Алик, разузнав новый вкус новой жизни, ускользает, и ничего в руках не удержишь.

Но — удержала. Живут они очень давно, редкие и ленивые измены мужа Лида прощает, зато потом со страстью и остервенением плачет в подушку. И Алик лениво и равнодушно просит прощения, и легко потом засыпает, ничего не чувствуя, никакой вины и раскаяния. Он вообще легко теперь засыпает. И снится ему один и тот же сон — женщина, имени которой он не помнит, мальчик Алеша и крошечный кусачий щенок. Алик тогда улыбается и зовет кого-то по имени. А когда встает утром, то ничего уже вспомнить не может... Легкие сны.

Метки:
baikalpress_id:  47 133