Двое в городе

Когда за Ольгой Ивановной закрылась дверь, Надя ощутила мгновенный прилив злобы. Потом жалость. Жалость к самой себе, разумеется. Надя достала Славкину пачку сигарет. Закурила. Закашлялась, затушила сигарету, потом выбросила сигарету в мусорное ведро. Встала у окна. Увидела себя словно со стороны.

Красивая Надя смотрит в окно. В руках чего-то не хватает, что-то в руки надо взять. Да, чашку кофе — будет нормально. Сейчас Надя заварит кофе. Надя взяла пачку с зернами. Промолола зерна в кофемолке, достала турку, насыпала в турку ложку молотого кофе. Потом подумала, насыпала еще. Долила холодной волы. Поставила на плитку. Хозяйская плита была старая, конфорки старые, кофе варился долго. К тому времени, как он был готов, желание пить его, медленно, красиво выгнув стан на фоне окна, пропало окончательно.

Надя, морщась, выпила залпом горячий кофе. Без удовольствия. Подошла к зеркалу и увидела себя наконец в том самом виде, в котором она и предстала перед Славкиной матерью — драные треники, драная майка в разводах старой масляной краски. Откуда Надя выкопала эту майку? Волосы кое-как стянуты резинкой, тушь под глазами осыпалась, размазалась. Красотка. Надя заплакала. Захотелось позвонить подруге Лариске и рассказать все-все-все. Но телефона в квартире не было, самого аппарата они еще не купили. А старый хозяйка забрала с собой, сказала, что он ей на даче нужен.

Там, на даче, сказала, телефон у нее провели, и она все время таскает с собой аппарат. Из города в город. Из городского дома в дачный. Так что сами себе купите новый. Еще не купили. А бежать, как раньше, на улицу звонить? Так никаких телефонов теперь нет на улицах. А мобильник у них со Славкой один на двоих, вернее, мобильник Надин, но сейчас его Слава взял с собой. А ехать к Лариске домой, так это пока соберешься, пока смоешь эту потекшую тушь, пока накрасишься по новой, весь пыл пройдет. Да и у Лариски, кажется, сегодня свиданка, дома ее точно нет. Да и отучаться, наверное, уже пора по любому пустячному поводу дергать Лариску. А сейчас Надя же вроде как начала уборку, не бросать же все. Дел тут на неделю минимум.

Квартиру они сняли в таком состоянии, что впору ремонт делать, а не мыть, чистить, скоблить. Хозяйка без зазрения совести квартплату не сбила ни на копеечку. Когда они приехали сюда посмотреть жилье, Славка сразу ляпнут, что ему уже надоело таскаться по городу, выбирая варианты. Он сразу прошел в комнату и, не глядя по сторонам, уселся на диван и заявил, что он отсюда никуда не уйдет. Хозяйка решила, что главный он, поэтому свою речугу про условия проживания толкнула, обращаясь исключительно к нему одному. А Надю в расчет вроде и не брали. И это несмотря на то, что, собственно, платила-то за все она. Эта мысль опять неприятно царапнула по самолюбию. Это перед подружками можно сколько угодно придуриваться и изображать, что Слава такой весь из себя настоящий полковник, все решает, а на самом деле это Надина была идея — снять квартиру. Пожить вместе.

Подружки — охи-ахи, повезло Надьке. Да, повезло. Повезло влюбиться. Славка же не особо и настаивал, ему везде хорошо, а если что-то не понравится, он всегда может уехать обратно к маме. Маму зовут Ольга Ивановна. За Ольгой Ивановной только что закрылась дверь. Это она приходила посмотреть на Славкину «девушку». Девушка старше Славки, с ума сойти, на два года. Старуха, завлекшая в сети бедного мальчика. Ольга Ивановна смотрела на Надьку так, словно Надя выставлена в витрине, а Ольга Ивановна ходит туда-сюда, прохаживается и оглядывает Надю. С интересом, как на выставке, или лучше как в зоопарке.

Их адрес матери дал Слава. «Только у нас бардак, ма. Вот уберемся как следует, тогда позовем. Надя приготовит что-нибудь». Такие взрослые мы теперь. Можем и мать теперь пригласить. А теперь у Славы практически своя собственная настоящая семья, где он хозяин. Сейчас Слава — как взрослый. У него есть дом. В доме хозяйка. Хозяйка, кажется, в состоянии чего-то там приготовить. Раньше у Славы была девушка Марина. Девушка Марина — соседка по даче. Сто лет знакомы. Славина мама работала с Марининой мамой. Такие почти приятельницы. А про Славу с Мариной с самого их детства все привычно шутили, что они жених и невеста, тили-тили-тесто.

Слава пересказывал Марине прочитанные книжки, в основном Фенимора Купера и Майна Рида, и очень сердился, что Марина зевала, а когда он грозно просил повторить, что он только что ей рассказал, таращила глаза и обзывалась. Но Слава и сам ведь зевал, когда Марина говорила о просмотренных фильмах, ерунда полная — Анжелика какая-то, дура. В шашки на дачной веранде играли, в четыре руки на пианино, когда встречались в городе на детских утренниках. Слава тоже учился в музыкальной школе. Только быстро бросил, а Марина не бросила, она вообще никогда не бросала такие полезные занятия, она только потом Славу бросила.

Сказала, что ты, Славка, какой-то маленький. И замуж она вышла за большого, в самом прямом смысле слова большого и толстого дядьку. И старый дядька-то старше Марины почти на пятнадцать лет. Маринина мама сначала скрывала, что у дочки роман с таким пожилым гражданином, а потом все дошло до Славиной матери, и они даже немножко повздорили — Славина мать и Маринина мать. Слава ничего специально не подслушивал, но помнит, как его мама выговаривала что-то Марининой матери, какие-то свои обиды, а та сидела, поджав губы, оправдывалась. И понятно было, что обе они были недовольны друг другом. А еще Слава видел, что Маринина мать все таки немножко стыдится, что у ее дочери такой старый жених. А потом — ничего, все успокоились, и Маринина мать еще дачу продала. Какие-то слухи еще ходили, кто-то еще лениво сплетничал, если всплывало Маринино имя. А потом все они поднялись и по-тихому, не прощаясь ни с кем, уехали в Москву.

Славина мать обиделась, конечно, смертельно, что ее не поставили в известность, на Маринину свадьбу не позвали, она вспоминает Марину теперь с презрением, но видно, что и сожалением, иногда так говорит коротко о Марине, а лицо такое, словно ее обманули. На нее посмотришь, и непонятно, на что человек обиделся. Такая обида проступает на лице, как будто именно ее обманули жестоко, как будто именно ей обещали что-то, какие-то перемены, а сами не взяли в Москву. И все такое прочее. Она же хорошо знает старую Москву, так любит московские театры и музеи! Когда раньше театры приезжали с полноценными гастролями, она ни один спектакль не пропускала, хранит старые программки, про любого артиста может рассказывать часами, про репертуар любого театра. Еще музеи, особенно Пушкинский. Вся эта московская культура. Да, иногда в сознании людей все начинает так странно путаться, они живут с чувством, что им чего-то недодали.

А Слава, кстати, не особо и переживал, и не впал ни в какие сумасшедшие огорчения по поводу Маринки. Он-то с самого детства знал, что Маринка всегда была теткой, хоть и маленькая была, а все равно тетка. Важно так всегда рассуждает о совершенно скучных вещах, и лицо тетское. Так что Маринке — в самый раз жить с тем старым господином. Они там с ним как раз по мозгам ровесники. Вполне себе пара. Маринка начала рано грузнеть. Такая уже бочкой станет скоро. Такие бочки с красивыми ногами и породистым высокомерными лицами всегда нравятся старым богатым господинчикам. Вопрос в кроссворде: часть туловища. Ответ: красивая Маринина голова. А уж подать себя как следует Маринка сумеет, и деньгами господинчиковыми распорядиться сможет по уму, а не на глупости и пустяки вроде Канар, побрякушек и тряпок. Значит, все в самом деле к лучшему.

А мать бесится не потому, что ревнует, времени у нее свободного просто полно. На пенсию ее выгнали, вот она теперь не знает, чем себя занять. А на взгляд Славы, ей вполне еще и самой можно рискнуть насчет какого-нибудь мужичка. Мать так-то неплохая женщина. Только не понимает, что Слава все для себя решил, решил уже, что Надька просто создана для него. Все в Надьке потому что настоящее, все правда, она никогда не прикидывается, что умнее или красивее. Она и краснеть не разучилась, краснеет простодушно. Слава однажды увидел, как Надька покраснела, он прямо обмер.

А Слава-то ничего не имел в виду серьезного, просто ляпнул что-то про Надькины глазки, а Надька именно что простодушно, за чистую монету все приняла, этот комплимент наибанальнейший. Глаза распахнула, а в них — доверчивость. Вот такую обмануть — точно дебилом себя всю жизнь потом будешь чувствовать. Но только любовь — это все-таки паралич. Слава знает, что нужно что-то уже начать делать для Надьки, не просто так сидеть подолгу и ощущать свои переживания, как волны горячего чего-то во всем организме. Он так может теперь сесть на скамейку в парке и про Надьку начинать чувствовать, не думать, а чувствовать. И словами не скажешь. Все уже столько слов сказали кому попало, воздух иногда прямо плотным делается от того мусора, которым эфир забит. А еще разговоры по мобильникам прибавились, несут все что попало. Идут, едут, сидят — треплются. Матерятся, чепуху собирают люди. А нужно-то всем просто молчать.

Когда Слава зашел в дом, Надя сразу успокоилась, увидев его лицо. У него лицо правдивое очень. Он, кстати, на мать похож очень. Уже за это нужно срочно начать любить его мать. А для любви нужно только одно — перестать ненавидеть. Это первый шаг. А как к ней должна была отнестись женщина, если пришла в дом, а Надька какая-то дерганная, нормально ничего не объяснила. Хотя бы насчет уборки? И почему она ей даже чаю не предложила? Надя же сразу надулась, губы поджала, прямо вот принцесса в изгнании. Ольга Ивановна посидела-посидела, говорить не о чем. Да и о чем говорить с человеком, который настолько тупой и невоспитанный, что не в состоянии предложить чай или кофе. Или стакан воды. Дура и есть дура. Слава согласился, что Надька дура. Не потому что чего-то там не предложила, а потому что такими пустяками забивает себе голову. Например, тем, что хочет понравиться его матери. Во что бы то ни стало. И все эти припадки подростковые. Не потому что лучше быть мудрой старой черепахой, но и не дергаться истерически. Все же есть. Ты и я. Мир в ладонях. И мать у меня есть. И у матери свои вкусы и предпочтения. И фантазии на тему этих вкусов и предпочтений.

Он зашел в дом и увидел Надю, сосредоточенно оттирающую кафельную плитку на кухне. Целых четыре квадратика оттерла. На остальное смотреть не хотелось. Но остальных, этих нечищеных квадратиков, целая стена. Слава оглядел кухонный разгром, посидел минутку посреди бардака, потом встал решительно — пойдем, чего уж тут, потом все обязательно доделаем, а сейчас — гулять! Такая погода, птички поют, чирикают, травка зеленеет. Надя собралась за минуту. И они отправились в путешествие, празднуя свой медовый месяц, свою медовую весну, свою медовую жизнь. А утром, когда Надя вышла на кухню, то увидела, что старый замызганный кафель — как только что от мастера, новехонький и блестит. Слава встал рано, все и привел в порядок. На кухонном столике стояли две чашки кофе. Два бутерброда. Две булки с изюмом, еще горячие. Слава и в булочную успел сгонять. Все успел.

А Ольга Ивановна, когда вышла из подъезда, где ее сын с девушкой сняли квартиру, встретила женщину с собакой. Пекинес — вспомнила собачкину породу Ольга Ивановна, успела подумать — противный какой-то. Собака, словно услышав ее мысли, начала лаять на Ольгу Ивановну. И ее лай походил на воронье карканье, а морда, как у дракона, какими их рисуют на китайских картинках. «Тише, Марсик», — успокоила пса хозяйка, пес поднял голову и посмотрел на хозяйку, даже головой кивнул. А женщина почему-то сказала Ольге Ивановне, что по легенде пекинес — это помесь хризантемы с обезьяной. Вот Марсик в течение дня — то вдруг мартышка, то нежный цветочек, «не сердитесь, что ругается, это он меня защищает от всего мира».

Ольга Ивановна пошла по двору, шла и шла, а потом оглянулась — собака Марсик, помесь хризантемы с обезьяной, смотрела на хозяйку выпуклыми драконьими глазами, они о чем-то живо беседовали. Хозяйка что-то говорила, а пес соглашался. Таким, конечно, всегда есть о чем поговорить, обсудить хотя бы эту дуру Ольгу Ивановну, которая без звонка, без приглашения ввалилась в дом к сыну и смотрела на Надю так, словно Надя ей что-то лично должна. Ольга Ивановна вспомнила себя — как она брезгливо сдвинула какие-то тряпочки со стула, прежде чем сесть. Пришла, барыня, в светлом бежевом выходном костюме. Вместо того чтобы спросить, не нужно ли чем помочь. Она набрала номер Славиного мобильника, чего-то лепетала, какие-то извинения, просила передать привет Наде. А на следующее утро собралась быстренько и отправилась на Свердловский рынок покупать себе собаку.

Загрузка...