За нас, девочки

Зима ушла ранним утром, ускользнула, как ускользает любовь. Вот так уходит мужчина, не попрощавшись, не оглянувшись, оставив после себя чашку в раковине с остатками кофе на дне, с ошметками кофейной гущи на дне хорошенькой фарфоровой чашки. Гадай теперь, Люда, на кофейной гуще — что было, что будет, чем сердце успокоится.

Люда тогда приехала от матери, клеила там обои в двух комнатах. Верхний сосед, паразит, залил водой, трубу у него прорвало, а слесаря вызвать поленился, да кому охота со слесарями общаться, когда друзья пришли и водки принесли немеряно, и закуски — колбасы ливерной, огурцов маринованных и консервированной килечки в томате. Люда провела у матери три дня, устала как собака. Но все побелила, обои переклеила, с соседом провела профилактическую беседу. Еле волоча ноги, зашла в свой дом поздним воскресным вечерком и увидела этот свой дом, в котором теперь будет жить одна.

И еще ее поразило, как много барахла теперь в этом доме, барахла на выброс, вплоть ведь то увидела, что в углу валялась пара непарных совсем носков, заметим — драных носков. Какие-то бумажки, целлофановые пакеты. Штуки четыре коробок из-под обуви, его обуви. Вероятно, он спешил, такой аккуратист. Иначе никогда бы не оставил этот неубранный хлам. А обувь действительно лучше вывозить без упаковки. Куда там коробки впихнуть еще в его дорожную сумку, в его дорожный рюкзак, только место займут. И сразу накатили слезы. Хотя чего теперь реветь, все знала, все чувствовала, все понимала.

Изменения в их жизни начались осенью, потом пришел Новый год. И они оба как-то подобрались, охваченные общим возбуждением подготовки праздника. Он даже принес тогда елку, сам украсил елку игрушками. И ходил с Людой по магазинам, выбирая продукты и вино. Он сам напомнил, что Новый год должен проходить под аккомпанемент мандаринов. Сказал про аккомпанемент, как про музыку. И они выстояли даже очередь за мандаринами. А Люда еще понеслась в парикмахерскую, переплатила кучу денег уставшей замотанной мастерице, только бы та взялась привести ее в порядок.

Для мастерицы эти тетки, желавшие поразить своих мужиков новыми стрижками-прическами-укладками, слились в какой-то ком чужих разноцветных голов. Видно было, что мастерица уже не соображает, что делает, что стрижет, улыбается только. А сама устала давно, и очередная Люда для нее — уже не нужные рублики, а замороченная тетеха, возмечтавшая исправить свою личную жизнь с помощью новой прически. Люда и платье закупила, синее, в блестках, с дурацкими рукавами-фонариками, поддалась тогда общему психозу, влилась в толпу этих безумных дур, сметающих всю залежавшуюся синтетическую дрянь с прилавков, лишь бы новенькое. Стол Люда накрыла, накрасилась сверх меры. Села.

В новом платье, в неудобных, особенно по ковру ходить, босоножках. Бусы накрутила вокруг шеи. Уселась. Бой курантов, телевизор орет дурными желудочными голосами, петарды взрываются за окном, пьяные выкрики всю ночь. И мыла потом посуду, пока ее мужчина делал вид, что уснул. А она делала вид, что верит, что он уснул. В холодильник не вмещались банки с салатами, она переложила из тарелок все в банки. Утром пришлось выбрасывать.

О чем она думала, когда строгала эту морковь, картошку, огурцы, свеклу, выкладывала горкой типа оливье, типа селедки под шубой. Оливье — вообще блюдо для большой дружной, совсем нетребовательной семьи, когда мало денег, а хочется праздника. И все довольны. Блюдо русской кухни, салат оливье с вареной колбасой. Приятного, наиприятнейшего аппетита. Вот бы обалдел француз, узнав, что эта смесь названа его гордым зарубежным именем. А он, наивный, с ума сходил, соображая начет креветок и перепелов и, кажется, даже икры, сочиняя свой автобиографический салат. Ладно. Нет теперь синего, в глупейших блестках, платьица, как раз после ухода мужчины Люда и снесла все на мусорку, весь набор — идиотское платьице, ах, ах, водевиль, водевиль, водевиль, куда в нем ходить, только народ смешить, и пластмассовые босоножки на негнущейся подошве. Даже местные бичики мало обрадовались такой находке — и куда с таким добром?

Он ее осенью разлюбил. Она поняла все не сразу, все пряталась, убегала от его взгляда, он уже тогда смотрел на нее пристально, словно выискивал хоть что-то, за что можно зацепиться в своем ускользающем интересе, что-то найти в ее лице, что-то, что разогреет его сердце. Иногда его взгляд был жалким, больным. И она становилась больной и жалкой. Это ведь настоящая мука — так прятаться и чувствовать непонимающий его взгляд: куда все делось?

А ее любви уже не хватало на них двоих. Он честный. Он порядочный. У него нет другой женщины, не так все паскудно, не такой пошлейший вариант — ушел к другой. Он ушел, потому что разлюбил эту женщину и у него нет сил на другую. Она однажды увидела, как он дернулся, когда Люда легонько прикоснулась к его руке. Он дернулся, словно его ударило током. Такое потом лицо виноватое. А Люда говорила себе: нет, нет. У него плохое настроение, он элементарно не выспался. Он вообще плохо спит, он сидит в темноте на кухне и курит. А она парализована страхом, она лежит в своей темноте, и оба понимают это, и хоть какие слова говори, ты ему не поможешь, ты чужая теперь для него. И такую он не любит. Все в ней теперь нелюбимое.

Потом Люда шла на работу, не разбирая дороги, царапая сапоги о засахаренный снег. Она сидела на своей работе и удивлялась, как она еще попадает с ответами, когда к ней обращаются. Ей говорят. Она отвечает. Она даже чего-то соображает даже в бумажках на своей работе. Правда, расплываются буквы, и ей приходится по пять раз перечитывать, чтобы понять смысл написанного. Строчки четко выдают буквы, буквы складываются в слова, слова — в предложения. Но что все это значит? Что значит фраза твоей подруги Вали: «Ты идешь обедать?». Валя поднялась к ним на этаж и зовет Люду обедать. Валя — подруга, Люда — подруга Вали. Что все это значит? Но Люда послушно кивает головой. Люда улыбается. Люда встает, берет сумку, достает из сумки кошелек. Откуда-то она знает, что нужно брать кошелек.

В кошельке — деньги. Они спускаются по лестнице, вниз по лестнице, там столовая, встают в очередь. Валя с кем-то перебрасывается шутками, с кем-то здоровается оживленно, смеется. Люда тоже улыбается. Люда воспитанная. Люда вежливая. Она понимает, что сейчас надо раздвинуть губы, показать, что ты воспитанная, показать, что ты вежливая, что ты приветливая, что ты рада повидаться со Светой. Вот Света. Света — тоже Людина подруга. Ты рада, что у Светы новая кофточка — девчонки, ну как вам? Света поворачивается, и девчонки одобрительно улыбаются: прекрасно, просто замечательно.

О чем это они, ах, да, Света вяжет, сейчас они будут хвалить ее новую кофточку. Узорчики прелестные, орнамент, что-то с кисточками, какой-то затейливый воротничок. В очереди немножко спорят, что взять — солянку или рассольник, рыбу или котлеты. Компот или чай. И они едят, и Люда ест солянку. Люда ест котлету. Люда пьет компот, в мутной компотной воде плавают ошметки переваренных слив, сладко. Косточки от слив она аккуратно кладет на блюдце. Чудесно — это Валя по поводу того, что даже салфетки сегодня есть. Они берут салфетки, аккуратно прикасаются к губам салфетками, губы с остатками помады, красная помада у Вали, бежевая у Светы.

«Апельсины цвета беж», — поет Света, когда она в хорошем настроении. А в хорошем настроении она с утра до вечера. Света говорит, что это потому, что в любую свободную минуту она садится за рукоделие. А спицы — это русская мантра, эта Светина медитация приводит в порядок ее голову, потому что задействована мелкая моторика, а моторика стимулирует работу головного мозга. А цвет Людиной помады называется номер три, sheer rose. А теперь — кто первый? Кто объяснит, что все это значит, этот номер три. Сейчас Валя достает косметичку и, придирчиво всматриваясь в зеркальце, проводит аккуратный красный контур. А Света красит губы, не глядя в зеркало. Света говорит, что хорошо себя знает, и это правда, помада в тренированных мелкой моторикой пальцах Светы ложится ровненьким глянцем.

Потом Света и Валя смотрят на Люду — ну, давай же. Люда улыбается смущенно, она понимает, что должна что-то делать, но не понимает, что. Ах, да, косметичка. Косметичка осталась в сумке, в косметичке Людина помада, того самого третьего номера.

Потом они стоят в курилке, и Люда не сразу соображает, что здесь тоже от нее что-то требуется. Ну да, нужно взять у Вали сигарету, сунуть эту сигарету в рот, наклониться к Светиной зажигалке. А что, разве Люда курит? Люда делает затяжку и понимает, что, пожалуй, нет, она не курит. Люда выбрасывает сигарету и послушно стоит, пережидая, когда закончится этот послеобеденный ритуал — курение сигареты после супа, после рыбы. После компота из сухофруктов с преобладанием отварного чернослива.

Кстати, в тот день Люда бросила курить. Вообще уже не вспоминала, что в это время надо курить. Потом, в другое время — например, когда приходишь домой, не успеешь скинуть обувь, надо быстро пройти на кухню, открыть там форточку и тоже начать курить, уставившись в окно. Она, конечно, думала про себя, что сошла с ума. Потому что из ее жизни стали исчезать свойственные ей, конкретной Люде, действия — пить две чашки кофе с утра, непременно две чашки, хочешь не хочешь. Есть конфеты вечером перед телевизором. Что-то еще... Она теперь постоянно забывает, что ей положено все-таки делать в то или иное время. В субботу нужно идти на рынок и покупать провизию.

Провизия — слово из девятнадцатого века, тогда кухарки шли на рынок с плетеными корзинами и выбирали провизию. Зачем Люде идти на рынок, когда вечером вполне можно обойтись... Ну, чем? Ну, чашкой чая, ну, куском хлеба. Тем более что и есть теперь совсем не хочется. Началось все в столовой, когда она поняла, что суп — это не совсем ее еда. Потом второе, любое, хоть котлета, хоть рыба. Хоть с картошкой, хоть с гречкой. Остался компот. Вот компот она пила с удовольствием, и даже по два стакана. «Что, диета?» — одобрительно улыбалась Валя. А Света стеснительно смотрела в сторону подноса с булками, не решаясь взять хоть одну, потом отважно шла и брала сразу три: вот, девочки, для вас, булки с маком, кто хочет, а вот эта с изюмом. Девочки отказывались великодушно, и Света все сметала. С аппетитом и неизменным хорошим настроением, которое ничего не могло испортить, даже симпатичные колбаски на талии. Очередная вязаная кофточка обтягивала эту талию, делая Свету все привлекательнее и привлекательнее. А все дело в Светиной улыбке.

Но Люда тоже улыбалась. Так что, в принципе, никто не заметил, что у нее что-то там не так. Она отвечала на вопросы, она говорила, что все в порядке, все просто отлично. Как раз в эти дни, апрельские, был ее день рождения, и Люда, несмотря на то что она твердо уже знала про себя, что она чуточку помешалась, решила вести себя, как совершенно нормальная. Ведь это совсем не значит, что если ты, допустим, полоумная, то не будешь же лишать своих подруг похода в кафе. Они-то точно это заслужили. В кафе все выпили, Люда только прикоснулась губами к краю бокала, подруги с аппетитом поели, Люда только улыбалась. Нет, нет, не хочется, поводила ложкой по креманке с мороженым, зато залпом выпила два стакана компота. О, здесь компот подавали роскошный, вишневый. Вишенка к вишенке, ягодки глянцевые, блестящие и... безвкусные. И сейчас бы Люда с большим удовольствием выдула бы большую кружку их некрасивого переслащенного столовского компотика.

Ну да, вот так прошел год. Люда встряхивала себя только одним — она стала себе сочувствовать, словно посторонней, словно сама Люда — не Люда, а другой человек. Потому что, если ты не можешь помочь своему мужчине, если ты не можешь решить его проблемы — а это действительно проблема, даже беда — когда ты не любишь, то можешь запросто начать решать хотя бы свои. А что у нее есть? Пожалуй, все и есть. Она сама. Ее подруги.

— А где?.. — Валя недоуменно обвела взглядом комнату. Это теперь была комната, в которой нет никакого мужчина.

— Он ушел. Еще прошлой зимой, — спокойно ответила Люда. Света услышала, до Светы дошло, Света приготовилась заплакать, но, посмотрев на Люду, посмотрев на Валю, улыбнулась — с днем рождения, Людочка. Они пили вино, ели рыбу и курицу, опять пили вино, пели песню про Пушкина, точнее, про птичку, еще точнее, про них самих. Тоненькими голосами выводили про фотографа, который щелкает, и птичка вылетает. Люда дала честное слово, что обязательно, буквально завтра вставит в фотоаппарат пленку, чтобы их снять — таких славных, таких просто супер, классных, красивых девок. «Пусть жизнь короткая проносится и тает, на веки вечные мы все теперь в обнимку», — еще выпили вина и плакали потом, и вытирали слезки друг у дружке. Промакивая чистые свои, хрустальные слезки батистовыми платочками. Потом дружно потянулись за косметичками и достали свои помадки, Валя — красную, цвета алой розы, Света — бежевую, как апельсин, Люда — коралловую, номер три.

В окно рвалась весна, заливая их лица солнечными лучами, щедро заливая город капельным дождем, деревья махали своими ветками. И небо сияло новеньким синим сатином. И хотелось опять счастья, любви. И надежда на то, что все будет — и любовь будет, и счастье — наполняла сердца горячим теплом. Девчонки, какие мы... Классные! — Давайте выпьем за нас!!! Самый лучший на свете тост. За доверчивых, за наивных, за верных, за слабых. За нашу силу, наше терпение, смирение, выносливость, стойкость, доброту, щедрость. За ожидание. За надежду — еще раз!!! За нашу веру, девочки, надежду и любовь. Уррра, девочки, за нас.

Загрузка...