Простые заботы

В жизни человека слишком много размышлений о здоровье, избыточном весе, плохих стрижках. Много врачей, парикмахеров, диетологов. Любви только мало. Потом ее становится еще меньше. И человек остается один на один со своей тоской и бежит потом к докторам, пьет антидепрессанты, высчитывает с калькулятором количество потребленных калорий, копит на стилиста и педикюршу, покупает новые сапоги, новую сумку. Человек даже диван может новый купить. Или съездить в Турцию или Таиланд.

А любви не прибавится ни на миллиграмм. Только, может, надежда еще и остается. После развода Вика как-то быстро начала линять, вот точь-в-точь как больная кошка, у которой глаза тускнеют и шерсть клоками лезет. Нет, Вика, конечно, продолжала мазать лицо тональным кремом. И помадой рот мазать, и тушь, и тени, и румяна, но все вместе — весь ее обычный и повседневный макияж теперь только подчеркивал осунувшееся лицо, серую кожу, морщины. Потом она взяла манеру поминутно хвататься за зеркало, и по новой наносить пудру и помаду, слой за слоем, поверх утром еще наложенной косметики.

Впечатление отвратительное. Но Вика смотрела в зеркало и видела только кусок кожи, ровно или не ровно замазанный пудрой. Ровный ли слой помады, помада не выходит за контур, тушь не осыпается. А все вместе — маска раскрашенной куклы. А еще на работе толку от нее было ноль. Поэтому начальница, увидев очередную пару безнадежно испорченных бумажек и зная о постигшем Вику несчастье, морщась от брезгливости и сострадания, предложила Вике отпуск без содержания. Может, пару недель, может, и месяц. В словах ее четко слышался подтекст — без тебя обойдемся. И свекровка, бывшая, еще первая, взяла Машку к себе. Что, трудно ей отводить и забирать ребенка из детского сада? Машка прожила у бабушки дня три и запросилась домой к матери. Привыкла у матери к свободе. А бабушка что?

Режим и правильное, сбалансированное питание. Всякие там супы и салаты, а супы и салаты Машка не любит, любит жареную картошку и яблочный сок. А сок из пакетов бабушка запрещает пить категорически, все про какие-то консерванты и красители нудит. И про картошку такое говорит, что прямо вот обхохочешься. А супы она пусть сама ест. Нальет себе тарелку пусть и ест сама. Хоть со сметаной. Хоть без сметаны. А мама хоть не вяжется поминутно — ты ела и что ты ела, и руки мыть чтоб постоянно, и телевизор смотри сколько хочешь, а не только старые мультики, сейчас никто такие мультики не смотрит. А у бабушки словно специально настроенный канал на старье. И с мамой можно в гости ходить. Хотя раньше там было веселее, может потому, что они реже в гости ходили. А сейчас почти каждый вечер.

Машка так и спрашивает у матери, когда она заходит за ней в детский сад — куда пойдем сегодня. Раньше Машка еще спрашивала про театр или цирк, Вика обещала, что в театр они обязательно пойдут и в цирк пойдут. Хотя в театр они так ни разу не ходили, а в цирке были два раза. В цирке животные, но их жалко. Всех тогда жалко, особенно собак. Но про собак никто не хочет слушать. Про ту собаку, которая приходит к Маше специально в детский сад, у нее лапка болит, но она все равно приходит. Маша знает, что она специально к ней приходит, у ограды стоит и на Машу смотрит, а никто не верит про собаку. Что она с Машей хочет дружить, а все только говорят — кончай сочинять. Даже мама так говорит. Все говорят.

А сейчас они к тете Вале пойдут, там у нее Максимка маленький. И собака тоже есть своя. Маша думает, что они начнут играть, но Максимка играть с Машей отказывается. А собака так вообще рычит сразу. Уходит под диван и рычит. А Маша ложится на живот и просит: «Собачка, собачка, выйди, я поиграть с тобой хочу». Но эта собака с чужими никогда не играет и детей посторонних вообще не любит, она только тетю Валю немножко признает, когда тетя Валя зовет ее покушать.

И еще немножко Максимку, но слушается только Максимкиного папу. Он когда приходит с работы, сразу говорит собаке: «Гулять!» Тогда собака меняет свое поведение и хвостом вертит. И ни на кого не смотрит, только на Максимкиного отца. И они уходят надолго, надолго, почти до ночи. А тетя Валя на часы смотрит, морщится и на них с мамой смотрит, как будто из-за них собаку по улицам в такую погоду таскают. Даже когда очень холодно. А возвращается хозяин с собакой уже тогда, когда Вика с Машей в прихожей стоят и сапоги натягивают, чтобы уходить. И там в прихожей сразу неразбериха, и собака скачет с грязными лапами, лает громко, как будто она ругается так по-собачьи. И все там толкутся.

И у тети Вали такое опять лицо, словно ей все надоели. Вообще все. И особенно Вика и Маша, такое лицо никак не спрячешь. А Максимка никогда не выходит, чтобы сказать «до свидания», он в это время телевизор смотрит, а к нему туда идет тетя Валя и говорит шепотом, но все и так слышно: «Иди попрощайся с гостями». А Максимка громко отвечает: «Да ну их, надоели уже, сама же говорила, чего они ходят и ходят, сил уже нет. Терпеть эту Вику надоело, сама говорила, и Машка ее невоспитанная надоела».

Так что после этого они к тете Вале не ходят, а ходят уже к другой тетеньке. С маминой работы. Тете Ане. У тети Ани хорошо, потому что никто нечего не запрещает, и много коробочек с драгоценностями, и тетя Аня разрешает это все брать и на себя надевать. А потом даже дарит всегда или бусики, или брошечку. Только смотрит, чтобы обязательно поломанное было или камушки из брошки выпали, и не вставишь. А если можно вставить, она не дает. Говорит — тебе игрушки, а мне украшения. И смеется. Она ничего, симпатичная. И веселая. Мама говорит, что она такая, потому что у нее мужа нет и никто нервы не треплет. Только там собаки нет. От собак, она говорит, только шерсть. И жрут они много.

А какая шерсть от собак? Вот у тети Вали же нет никакой шерсти. Хоть даже под диваном. Хоть где. А у тети Ани, хоть у нее нет ни собак, ни кошек, все равно палас мусорный. Она говорит, что пылесос сломался, а щеткой уже разучилась чистить. А Маша говорит: «Давайте я вам сама весь мусор уберу. Я умею». А у тети Ани лицо делается, как у тети Вали, и она говорит потом Вике, что у ее дочери синдром уборщицы. Твоя дочь заходит в дом и видит не красивые лампы или красивые шторы, или еще книги на полках, а пыль и мусор. Так нельзя, нельзя, чтобы у ребенка были такие узкие окна для того, чтобы видеть мир. Типа — во всем его многообразии. И на окна показала.

А Маша тогда сказала, что она и окно может протереть. Надо только вот тряпочку взять и протереть, только сначала жидкостью специальной из бутылочки побрызгать. А сразу станет чисто. «Посмотрите, тетя Аня, я покажу. Вот такое окно, оно сейчас грязное очень, а если протереть тряпочкой, станет чисто-чисто. Совсем как у нас. Правда, мама?» Но у мамы тоже такое лицо — оно меняется. И глаза бегают, и у тети Ани лицо злое. А мама быстро тушит сигарету. И зачем она курит? Она, когда к тете Ане приходит, всегда курит, а тетя Аня вроде шутливо, но на самом деле серьезно, она недовольна, что курят ее сигареты. Говорит, что если куришь — кури свои. И говорит, что очень дорого в наше время заниматься благотворительностью. А у самой сигаретки хоть и дорогие, но противные.

И Вика с дочкой идут домой. По дороге молчат, и домой когда приходят, тоже молчат, обе недовольны тем, как они провели вечер. Особенно Вика недовольна. Она думала, что они посидят нормально с Аней. Поговорят нормально, обсудят все. Но Аня была какая-то на нервах. Еще и Машка влезла. Аня сразу завелась с полоборота. Если бы Вика не ушла со своим ребенком, неизвестно, чем бы все закончилось, может, и поругались бы. В следующий раз теперь долго не придешь.

Вообще, получается, уже и пойти не к кому. Может к Даниловым? Но про Даниловых тоже ясно — им визиты Вики как кость в горло. У самих разборки насчет даниловских гулянок и измен, а тут еще и Вика брошенка — как прямой укор и что будет в дальнейшем, если Даниловы не прекратят ругаться. А они в присутствии Вики сразу начинают ругаться. Словно друг на друга переносят свое недовольство тем, что Вика вот так, без звонка, среди рабочей недели. Просто так запросто — а я к вам в гости. Еще и с ребенком. А кто будет заниматься ребенком, если даниловский сын готовит уроки? И куда девать девочку, ее же надо накормить нормально, и вообще дети в это время должны дома находиться, а не таскаться по городу с полоумной матерью.

Которая уже всем на свете надоела со своим разводом и обидами. Данилов так сразу и сказал: «Не дрейфь, Вика. Где второй муж, там и третий, и четвертый». Шуточки у него такие, видите ли. И посмотрел на свою жену искоса. Мол, намек поняла, если что? А тут еще крик даниловского отпрыска недовольный: «Мама! Папа! Можно потише! Вы мне мешаете уроки делать, а завтра спросят. Что я отвечу — что родители учиться мешают? Так вас сразу в комиссию поволокут». И смеется. И оба Даниловых смеются — какой у них сыночек остроумный. И пауза. После которой Вика встает и тихо, шепотом, чтоб не мешать никому готовить уроки, уговаривает уже сонную Машку собираться. А Машка капризничает, она правда устала.

И хочет спать, но не хочет тащиться по темени к остановке, а потом трястись в трамвае. Раньше Данилов всегда отвозил их домой на машине, но это было тогда, когда они приходили раз в полгода. Всей их веселой дружной семьей. Вика с мужем. И Машку тогда все любили. Приносили тогда торт, собственноручно испеченный Викой. Им радовались, торт хвалили, Машку хвалили. Жизнь была такой веселой и радостной. А сейчас Викина восторженная жизнерадостность, вообще ей свойственная, сменилась лихорадочным возбуждением. И это всех напрягает. Но Вика не видит, то есть видит, но не понимает — почему так. Как она не понимала предупреждающий взгляд Антона — когда он уже стал тяготиться связью с ней, тяготиться избыточностью Викиных чувств.

Тогда и начались поездки его к матери, и постоянные там ночевки, и Вика срывающимся голосом кричала: «Анна Львовна, Анна Львовна, пожалуйста, дайте Антону трубку! Мне нужно срочно поговорить с ним!» На что Анна Львовна шипела: «Все спят, и ты всех разбудишь, а нам на работу, я не обязана будить сына только потому, что тебе что-то втемяшилось в голову». И Анна Львовна отключала телефон, а Вика бегала по квартире из угла в угол и не верила ни одному слову этой женщины. Вика всегда знала, что свекровь недовольна их браком. И все сделает, чтобы их развести. Вот так Вика схватила сонную Машку, запихала ее в такси и среди ночи поехала на другой конец города.

Чтобы всех там разбудить — и свекровь, и свекра, и самого Антона. И они все стояли в прихожей в наспех накинутых халатах. Свекор вообще в трусах и майке. И Вика со спящей Машкой на руках, молча постояла и молча же, ничего не сказав, развернулась и ушла. Хорошо еще, что таксист попался нормальный мужик. Дождался их, чтобы довезти обратно домой, и денег тогда взял по-божески. Хорошо еще, что жизни не учил, потому что все теперь учили Вику, как ей нужно правильно жить. Люди говорят, а в глазах четко видно: уйди, а, Вика, вообще, смойся, надоела всем. Вот так человек понимает потом слово «отверженность», что оно означает на самом деле. — Девушка, вы тут собаку не видели? — такие две барышни хорошенькие, в курточках и с рюкзочками. Вика останавливается. — Потеряли? — Нет, мы ее спасти хотим. Рассказали, что здесь в округе сеттер такой рыжий давно бегает. У него еще лапа сломана. Вот хотели найти, может покормить.

Ага, добренькие, подумала Вика со злобой, покормите и дальше пойдете. Привязались все с собаками. Вот и Машка тоже про какую-то свою знакомую собаку трындит, что собака к ней специально в детсад приходит. Собаки, собаки, а на людей всем плевать, Вика так про себя привычно и жалостливо начала думать. Любимая вообще тема. Про то, что люди стали черствые, никому дела нет ни для кого. Как в поезде. Все едут и улыбаются только, или не улыбаются, или болтают что попало, никто никого не слышит. Вика завернула к магазину, повторяя про себя: так, хлеб, молоко, печеньки какие-нибудь Машке. Еще и ужин готовить, быстрей, быстрей. Сейчас все купить быстро, и за Машкой в детсад.

По дороге дочка клянчила у матери какие-то игрушки, привычно клянчила, скороговоркой: купи-купи-купи. Совсем уже не настаивая. И опять какие-то фантазии про то, как в доме всем нужна собака. Да вот же она, мама! Собака и впрямь сидела у подъезда и смотрела на Вику. Потом на Машу. «Говорила я тебе, — это Машка торжествующе, — что собака меня найдет, вот и нашла». Выхода не было. «Пошли», — вздохнула Вика, и собака пошла за ними. Лапа у нее действительно поджималась как-то странно. «А ничего страшного, — сказали в ветеринарке, — простой ушиб. При хорошем-то уходе и питании все быстро пройдет, хороший уход вы обеспечите, правда?» Собака смотрела на Вику. Вика — на собаку. Машка, нахохлившись, ожидала в приемной, проговаривая вслух разные имена и клички, ни одна их собаке не подходила.

Так и осталась она Собакой. Вечером Вика по привычке всплакнула, но уже от своей совершенной доброты и великодушия — вот какая она, Вика, все-таки, собаку с улицы подобрала. Но как следует насладиться ей своими слезами не дала Машка. Машка деловым голосом велела матери варить какой-то там полезный суп, чтоб уж все теперь стали питаться правильно. Собачий доктор так и сказал — хороший уход и питание. А то они и правда чего-то все неправильное едят, такое, что для их Собаки точно вредно. Надо будет бабушке потом позвонить и все у нее разузнать хорошенько про еду. И несчастья Вики закончились и начались простые заботы. А нормальная жизнь — это и есть простые заботы.

Метки:
baikalpress_id:  47 030