Рыжий Патрик

Кот Пуш сидел на подоконнике и аккуратно намывал себе лапой за ухом. К слову сказать, кота, еще тогда котенка, Катя намеревалась назвать Патриком, когда она подобрала на улице это голодное и, заметим в скобках, изрядно блохастое существо. Котенок выглядывал из подвального окошка и отчаянно шипел. «Будешь Патриком», — нарекла Катя, но тетка заметила, что какой из него Патрик — обычный помоечный кот, назовем его Пушок.

Такое люмпенское имя, вроде Барсика. Пушу, или Патрику, как угодно, было до высокого фонаря, как его назовут, лишь бы откормили наконец и не гнали на улицу. Вполне быстро и прижился, а купание с противопаразитными шампунями даже полюбил. Сидел в тазу, пока Катя его намыливала, и, согласно инструкции, ждала положенное время для окончательного изгнания всякой нечисти из Пушевой, пушистой же, рыжей шерстки.

Сидел, не шелохнувшись, даже, похоже, улыбался в свои приличной длины кошачьи усищи. Насчет улицы понял сразу. И то, чего Катя боялась — что улица поманит огнями большого города и позовет обильными мусорными ароматами, не случилось, не поманила и не позвала. Напрочь отбила охоту к прогулкам дальше балконных перил, самую большую вольность кот позволял — это высунуть морду и проводить взглядом проходящих мимо котов и подзаборных собак. И его кошачья морда при этом принимала презрительное и высокомерное выражение.

Катя удивлялась — из грязи да в князи. Впрочем, основания для Пушевого высокомерия имелись — скоренько он вымахал в красивое крупное животное с блестящей шерстью ярко-рыжего — от медового до темно медового — оттенков. И глаза — прозрачный крыжовник. И манеры. И эта способность пользоваться любой минутой, чтобы навести красоту. «Чистюля», — с завистью подумала Катя и с отвращением посмотрела на свой облупленный маникюрчик. При такой работе, как у нее, пора отказаться от любого намека на крашеные ногти. Катя, увы, увы, позор семьи, работала в круглосуточном киоске, специализирующемся на продаже спиртного. Ну, там, конечно, имелись и другие, в основном сопутствующие, товары — вроде закуси, даже журнальная продукция по виду и то походила на экспресс-скатерку, как раз вот для круглосуточных пиршеств: чтобы было, куда поставить банку шпрот в масле или килечку в томатном соусе. Убожество? А подтаявшие шоколадки и курево не хотите?

Вот что туда занесло Катю? Катю, у которой и мать, и тетка — учительницы, потомственная интеллигенция. А Катя, пожалуйста, проигнорировав теткины стенания, отправилась на эту совсем не годящуюся Кате работу. Туда, где от Кати требовалось кричать утробным голосом — закрыто! Или — куда прешь, лох! Во всяком, случае, именно так себя вела и так говорила одна из Катиных сменщиц — Люба. Восхитительная профессионалка скандала и любительница продукции как раз вот их лавочки. Люба с недоумением уставилась на Катю, когда полтора года назад она появилась у них в заведении. Люба сразу поспешила откомментировать.

Катя помолчала. Люба, посверкивая золотыми коронками, продолжила. Но делать нечего. Катя пришла, с ума сойти, по «рекомендации», то есть за нее попросила Алка. А Алка — это хозяйская пассия, Алке с работы пришлось уйти. Таково было условие — ультиматум хозяйки, как раз вот законной жены хозяина. «Иначе я твою лавочку... (непечатно)». Это была угроза. И хозяин, бледный Алик, поспешил исполнить женино требования. Тем более что и рыпаться было не с руки. Деньги на киоск в свое время выдала жена, а бледнолицый Алик именовался хозяином только для понтов. Все дела вела его жена. Катю она, кстати, сразу приняла с симпатией, поняв, что от этой интеллигентной дуры подлянки ждать не надо, во всяком случае на таких, как эта Катя, ее муж Алик впечатления не производит.

Таким, как Катя, нужны другие мальчики, может даже с серьгами в ухе, с трехметровыми шарфами, намотанными вокруг цыплячьих шеек, и с наушниками от плеера в любое время дня и ночи. Аликова жена жизнь повидала. Такие, как Катя, в их профессиональной среде находка. Честная, скромная, работящая и т. д., такая и в запой не уйдет, и не обсчитает, кого не надо, вообще не обсчитает, и выручку сдаст до копеечки, и порядок наведет.

Такую и просить не надо, чтоб прибрала на рабочем месте, у такой, как Катя, не пасутся подружки — прямо с утра до ночи в ожидании дармового пива, в ожидании скабрезного Аликового комплимента. И прочей муры — в ожидании. «И за что я тебя терплю?» — вопрошала Алика законная супруга. Алик бросал украдкой взоры и заливался свекольной красочкой. Глазки у Алика синенькие, реснички черненькие. При общей белобрысости бровки тоже черненькие, как накрашенные. «Сволочь», — любовно ворковала Аликова жена, и Алик тянул ручку, чтобы приобнять законную супружницу за объемистую талию. То есть все-таки туловище.

Катина смена, сутки через трое, закончилась не в положенные десять утра, а ближе к обеду. Пока Люба не проспалась. Как она с гордостью и вызовом объяснила: после вчерашнего. И не поправилась — тоже после вчерашнего. Впрочем, Люба, несмотря на «вчерашнее» и наличие золотишка во рту, окрашенном перламутром, смотрелась вполне розаном. «Порода, мать ее!» — с гордостью хвасталась Люба своей способностью выглядеть всегда на сто баксов. И все вокруг соглашались. И сейчас Катя, уставшая как собака, приволоклась домой.

Она настолько устала, что даже есть не хотелось, и это несмотря на призывную теткину записку. Вот она лежит на столе. «Катя, я уехала к своим. В холодильнике суп — в синей кастрюле. Котлеты — в белой, а пюре — в миске. Яблоки». Где находятся яблоки, не говорилось. Потому что — вот смотри, прямо на столе, прямо вот в вазе. Стол должен быть покрыт скатертью, на скатерти должна стоять ваза. А в вазе — или фрукты, или конфеты.

Тетка этого правила поддержания цивильного натюрморта при цивильном интерьере придерживалась неукоснительно. Несмотря ни на что, несмотря на то, что и фрукты, и конфеты в первую очередь предназначались обожаемому теткиному сыну Костику, обожаемым внукам-бандеровцам — близнецам Сашке и Ваське и не менее обожаемой невестке. Собственно, для того чтобы была возможность постоянного высказывания свого обожания, тетка и затеяла великое переселение народов.

Для этого Катина мать была отправлена на малую родину следить за скотиной и огурцами (на время, на время, только Вальке, невестке, подсобить с детками), а тетка переселилась на Катину жилплощадь, заняв, получается, всю квартиру, хоть и поселившись в комнате Катиной матери. И вся теткина, а потом и Катина жизнь превратилась в место сбора по отправке на выходные тетки с гостинчиками. Для этого была куплена дорожная сумка, в которую при желании можно было бы поместить не только судки, судочки, кастрюльки и кастрюлищи, но еще и саму Катю, если бы там, на территории Катиного двоюродного братца Костика, требовалось присутствие самой Кати.

Тетка бы Катю и не спросила — хочет Катя чего или нет, запихала бы в этот баул и глазом не моргнула. Тоже ведь загадка судьбы: тишайшая Катина мать, тишайшая — сама Катя и — энергичная, как трактор «Беларусь», тетя Аня. Со своей испепеляющей любовью к сыну и ко всему, что от него отпочковывается, — сыниной жене и сыниным деткам. Но тетке дозволялось навестить родню только один раз в неделю, в воскресенье, и всю эту неделю она просто умирала, пока не поняла — всю неделю надо готовиться и ждать.

И этому ожиданию она предавалась со страстью, чтобы заявиться так к сыночку и чтобы сыночек тут же сел в свой автомобильчик и свистанул. На рыбалку, на охоту, в гараж. Гараж, разумеется, на другом конце города. Следом в путешествие оправлялась невестка, придирчиво глянув в сторону зеркала и ни разу — в сторону своих бойких младенчиков. И все воскресенье там царствовала тетка Аня. Ну, то есть она делала вид, что царствовала, на самом деле там все решали эти два десятилетних архаровца-бандеровца — именно так она любовно и называла своих возлюбленных внуков.

В доме сына, даже в его, сынино, отсутствие и в отсутствие невестки все равно только там для тети Ани была любовь, там ей было не муторно, а наоборот, жизнь наполнялась и смыслом, и содержанием, и красками. Всем — голосами, звуками, ощущениями. Любовь. А все остальное, в том числе и Катя, — только досадное соседство, вроде пассажира в купе. Когда ты едешь на главную в своей жизни встречу. При этом тетка с Катей не была ни грубой, ни равнодушной, ни злой. Просто ее любовь была целенаправленна и центробежна.

И для Кати там не было места. Изредка тетка Аня еще напрягалась, чтобы что-то вспомнить из своего детства, набиралось горстка хилых рассказов: «Как мы с твоей матерью, Екатерина, шли на елку в клуб» или «Как мы с твоей матерью, Екатерина, шли на речку купаться», или «Как мы с твоей матерью, Екатерина, ловили бабочек на огороде». Пожалуй, все. Любовь не терпит ничьего соседства. А горы свернет. Потому, собственно, Катина мать и предложила такой квартирный расклад, она тогда уже понимала, что такое временное — самое что ни на есть постоянное, но все равно жертвенно склонила голову в почтительном поклоне. Любовь.

И все теткины сумасшедшие гостинцы, эта стряпня с утра до вечера, и поиск каких-то штучек для невесткиной квартиры, каких-то замысловатых, под бронзу, крючочков для полотенец в ванную — это все зашифрованные шпионские послания, где весь сложный шифр говорит об одном и том же. О безмерной и докучливой любви. Конечно, и сын тети Ани, обаяшка Костик, и его жена Валька шарахались от такого выражения чувств, но понимали, что тетя Аня — это лавина и что проще все-таки отойти в сторону.

А Катя? Катя жила по законам, написанным причудливой судьбой. Какая-то ее первая детская влюбленность. Которая что и оставила в Катиной жизни, так это то, что она благополучно провалила вступительные экзамены. Пока гуляла по ночному городу, вместо того чтобы готовиться. Провал в институт ее не удивил, ее удивило, что смылся этот мальчик, ради которого были забыты экзамены. Мальчик смылся через месяц их ночных прогулок. И Катя потом и не раз, и не два, и не десять встречала его с разными совершенно девушками. И мальчик этот не то что делал вид, что не узнает Катю, он действительно ее не узнавал. Щурился близоруко и проходил мимо, и в его лице — ни-че-го.

Никакого узнавания. Катя поплакала, поплакала. А года через три начала ходить в кино, думала — с тем, кого полюбила. А потом оказалось, что он женат. И несмотря на юный возраст, парню не было и двадцати пяти, он уже отец двоих детей и муж взрослой тети, старше его двенадцатью годами и тяжелее неизвестно насколько, на много килограммов. А с виду — такой поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик. Поэт Поэтович, серьга в ухе, легкомысленный шарф, наушники от плеера. Собственно, во всей этой экипировке он и был потом встречен Катей на местном базарчике. Только на его шее, в самом прямом смысле на загривке, сидел мальчонка лет четырех и кричал: папа, купи!

Рядом вышагивала тетенька с другим мальчонкой, помладше. Тот тоже кричал: папа, купи! А папа шел по базарчику и пристально вглядывался в ценники. Вот, собственно, на этом Катина большая любовь номер два и закончилась. Понятно, что больше она ни серьги, ни поэтического шарфа не увидела и никакой музычки «нью вэйв» из наушников не услышала. А на работу в киосок Катя пошла потому, что ее по сокращению турнули из конторки, где она худо-бедно аккуратно перекладывала с одних полок на другие полки документацию. Потом там что-то произошло, конторка лопнула, и их всех на улицу.

Вот тут-то и нарисовалась бывшая одноклассница, и — пока на время, на время — попросила подменить. Чтобы, значит, Катя ей докладывала, с кем ее любовник Алик крутит романы. То есть хозяин. То есть как он с другими девушками проводит время, пока его бывшая постоянная Алка выжидает, что у хозяйки что-то в мозгах провернется и она Алку опять примет на работу. Это такие планы были. Но оказалось, что Алик — вполне заменяемая величина, и он был позабыт по причине появления в Алкиной жизни уже другого, не менее любимого, человека. А Катя застряла в этом киоске, где был один плюс — можно было читать с утра до утра. То есть какие-то посетители идут, конечно, но не так чтобы толпами, не так чтобы сворачивать прилавок из-за банки пива или пачки сигарет.

О том, кому работать в новогоднюю ночь, тут и разговоров не было, потому что «Я с дуба рухнула, что ли, за прилавком стоять, когда весь приличный народ речь президента слушает?!» — это Катина сменщица Люба заявила, когда посчитали, что новогодняя ночь — как раз Любина смена. Кому работать? Конечно, Кате. Да, Катя, собственно, не возражала — сбегать домой, накормить кота, и пожалуйста, читай себе на здоровье. Что новогодняя ночь, что какая-то другая, тут уж, как говорит сама Люба, нам без разницы.

На часах было без десяти двенадцать, когда Катя налила себе в красивый бокал апельсинового сока, и на улицах уже захлопали салюты, разгоряченные граждане в предвкушении настоящей коннонады, опробовали шутихи для разгона. Вот тогда он и появился. «Патрик!» — ахнула Катя. Парень снял шапку, и его волосы оказались ярко-рыжего цвета. «Рыжий Патрик!» — еще раз восхитилась Катя. «Ну да, — согласился незнакомец, — вообще-то меня Юрой зовут. Но фамилия такая смешная — Патрикеев. С детства все — Патрик и Патрик. Так что я привык. А вы как узнали?» — спросил он. А как его было не узнать? У таких, как он, не бывает серег в ухе, он не носит художественной завязки трехметровый шарф, он не слушает двадцать четыре часа в сутки музычку «нью вэйв», у такого, как он, нет двоих детей и жены, неизвестно на сколько лет старше. Юра Патрикеев был единственный и самый чудесный. «А мы с ним похожи, правда?» — это Патрик Катю спросил, когда увидел ее кота. Кот сидел на подоконнике и аккуратно намывал лапкой ушки. И Кате показалось, что кот даже подмигнул ей зеленым, цвета крыжовника, глазом.

Метки:
baikalpress_id:  46 971