Зимний вальсок

Про Галину жизнь нужно сразу сказать, что потом, конечно, эта Галина несчастная жизнь стала вполне такой даже хорошей и счастливой, хотя начиналось все как самый заурядный, который сплошь сейчас и рядом, ужастик. Про Галину мать Галин отец однажды сказал по пьянке — гулящая.

Это он так сказал однажды, только один раз, и все, и Галя поняла, что от обиды он чужие слова повторил. Галя таких слов уже наслышалась за свои двенадцать лет, то есть вся отцовская родня именно этими словами про Галину мать и говорила. Ну, а как иначе, если Галина мать вечно с кем-то, как они говорили, путается, хотя путалась она не вечно с кем-то, а любила все время одного и того же.

К сожалению, не Галиного отца, а другого совсем мужчину. Который Галину мать, это Галя случайно подслушала, то подпускал к себе, то есть позволял любить, то делался холодным, как айсберг в океане. Это Галина мать своей подружке по секрету рассказывала. Отсюда и трагедия жизни. А то, что это трагедия, а не позорный сериал, который, не отвлекаясь на покупателей, тетки-продавщицы смотрят в продуктовом, Галя поняла не сразу и про мать поняла не сразу. В начале же все как было? Отец, когда напивался, а это, если честно, случалось все-таки редко, то всегда плакал и спрашивал окружающие стенки в календарях с кошками: за что она так со мной?

Имелась в виду судьба. И почему она послала ему эту Ирку, Галину мать, а не женился он, как нормальный, на тихой и молчаливой Свете. Света была соседка и приходила прибрать по дому. Галя Свету ненавидела. Света казалась ей некрасивой, и ей совсем не хотелось видеть некрасивую Свету в их доме, пусть и неприбранном. Но Света приходила и молчала и, не глядя в Галины злые глаза, молчала, когда раздевалась, молчала, когда переобувалась в принесенные с собой шлепки и шла потом так же молча на кухню разгребать там. Мыла, скоблила. Стирала, гладила. Ходила в магазины и приходила из магазинов, брала с холодильника деньги, оставляла подробный список покупок, сдачу и уходила. Так же молча, иногда, впрочем, на пороге оглядывалась и улыбалась — это она так на Галю смотрела, с улыбкой. И не стыдно же — ей шипели другие соседки. А Свете было не стыдно. То есть вначале, может, она и стыдилась, что полюбила этого насквозь несчастного мужика с его несчастной злой девочкой, а потом все привыкли. И отец, приходя домой, спрашивал озабоченно: а Света не приходила? И даже как-то сникал, если слышал торжествующее Галино: не было твоей Светочки!

Но Гале было все-таки неприятно, что она такая требовательная к Светиной внешности, потому что, если бы Света не была такой толстой и не одевалась бы так позорно в какие-то старушечьи кофты и платья, Галя что, по-другому бы к ней относилась? А правда, если бы Света ходила в парикмахерскую и укладывала бы там феном прически, и если бы хоть раз она сделала бы маникюр, может быть, Галя и смягчилась? Даже полюбила бы ее, что ли, ой, ой. Вот Галина мама, по мнению всех, кто ее видел, и во дворе, и в школе, и вообще на улице была красивая, и Галя матерью за это гордилась. А Света что?

Такую и показать-то стыдно. У девочек в классе, не у всех конечно, у некоторых даже и старые совсем матери есть, совсем старые и одетые плохо, но в основном эти матери стараются все-таки за собой следить и поэтому и не позорят своих детей. А такая Света — это позорно. И поэтому Свету хотелось выгнать, и Галя не раз уже чуть ли не рот открывала, чтобы все-все сказать, закричать Свете громко-громко все только обидное, но ее что-то останавливало. Она сначала думала, что жалость, а потом поняла, что так говорить стыдно и еще раз стыдно. То есть думать такое о Свете — и то было стыдно. Ой, ой, Света так о нас заботится — это отец. А кто ее просил? — огрызалась Галя. А отец размякал, разводил руками — но мы же сами не справимся. А ты пробовал? Другие вон живут же как-то? Хотя кто эти другие? Здесь Галя не могла привести ни одного примера, такой случай, как у нее, был все-таки один из тысячи или один из миллиона. Чтобы вот так кого-то мать бросила и ушла — такого ни у кого из их знакомых не было и ни у кого из знакомых знакомых. И так далее.

Особенно было противно, что отец так размякал и суетился, когда приходила Света. Словно ему все равно, какая она некрасивая. И что ходит и ходит, будто ей податься некуда, а у самой дел, наверное, тоже полно, чего у чужих людей горбатиться за бесплатно. А отец только и может, что жаловаться, он даже не словами жалуется, а лицом. Галя даже понимала мать, что мать выбрала для жизни не того человека, а потом все поняла и сбежала, и даже в чем-то Галя чуть ли не оправдывала мать. Но — ненадолго. Потом Галю эти мысли сжимали, как обручем, голову, как обручем, затягивало. Больно-больно. Она даже подумала про это чувство в голове — что обруч ржавый. Как песком засыпанный — и скрипит и скрипит.

 И всех тогда жалко, а себя особенно, и эти шаги Светины за стенкой. Хотя понятно, что Света старается не шуметь, не греметь. Если честно, то Света и ходит очень тихо, хотя сама толстая, а передвигается по их квартире тихо, не поверишь, словно она сто лет здесь прожила и все знает — где какой угол и где что лежит. И не обижается, даже когда однажды Галя ее спросила — сколько мы вам должны, а Света опять улыбнулась такой улыбкой, даже руку протянула, чтобы вроде Галю погладить по голове. Но Галя увернулась. Опять разговора не получилось. Света и не разговаривает с ней, про уроки не спрашивает. Хотя Галя каждый раз ждет чего-нибудь вроде того, что покажи дневник, и почему у тебя здесь две тройки подряд по русскому, а за диктант вообще кол и никто не думает исправлять. И отца уже два раза в школу вызывали, а он туда идти не хочет и все звонит училке и юлит все время, и врет, что занят на работе. И все обещает, что на следующей неделе придет обязательно и что Галя все исправит, все тройки, двойки, колы, и примерное поведение у нее сразу станет примерным. А там училка сначала закипает, а потом, видно, ей нравиться начинает, что Галин отец перед ней пресмыкается, и училка затыкается. А сама однажды все-таки пришла, а Галя ей не открыла, видела, как она по двору идет. Отца не было дома, и Светы не было. Галя и сидела, не шелохнувшись, а училка потопталась под дверью и ушла.

Никого не хочется видеть в такие минуты, и только слезы эти, и не хочешь плакать, а ревешь. Вообще Галя ненавидит плакать, а все равно слезы текут и текут, она в ванной этой по столько часов сидит, чтобы глаза промыть холодной водой. Чтобы отец не видел. Потому что неохота объяснять, вообще ни на какую тему в такие минуты говорить неохота ни с кем.

А Галя потом узнала адрес матери и поехала сразу, вообще ни секунды не раздумывала. Ей казалось, что мать не понимает чего-то или что она, может, стесняется сама предложить Гале жить с ней. Может, она думает, что это Галя не хочет в новую материну семью. А вдруг еще так, может, получилось, что отец приказал матери не приезжать и не видеться ей с Галей. Хотя на него такое не похоже. Но у взрослых вообще-то много непонятного чего в жизни.

Но Галя должна сама разобраться и все матери объяснить. И про отца, что он совсем задолбал со своей Светой. А может, мать не появляется даже из-за Светы? Может, матери неприятно, что там в доме Света ходит и все передвигает, все вещи трогает. А еще хотелось матери сказать, что учителя пристают со своей помощью и бесконечными расспросами, и постоянно одно и то же — не надо ли чего. Вообще все надоели. Потому что пристают. Да она ни в чем не нуждается, ей никто не нужен вообще! А может, матери сама Галя нужна так же, как вот и Гале мать?

Они должны, наконец, перестать друг друга бояться. И Галя позвонила в дверь, и мать открыла ей. И первое, что Галю вообще сильно поразило, что мать, такая всегда тоненькая, тут вообще стала такая очень толстая. Натурально толстая, прямо вот чуть ли не толще Светы. Даже Света еще худее. А в комнате еще ребенок заплакал, и мать только успела сказать Гале, чтобы Галя проходила, только сначала надо руки хорошо вымыть в ванной, с мылом обязательно несколько раз. И полотенце зеленое — оно отдельно для гостей. Вот так и стало сразу понятно — полотенце для Гали. Которая кто? Правильно, гостья.

И только потом мать показала ей братика, а Галя сидела как дура и смотрела на этого братика, а братик орал, а мать бегала вокруг него и все ухала, охала, трясла игрушками, а Галя сказала, что ему просто жарко, потому он и орет. «Не орет, а кричит», — автоматически поправила мать. А потом переспросила: «Ты думаешь?» «Ну да, — сказала Галя, — вон какая у вас жара, а вы его еще в теплые ползунки одели, и кофта теплая. А сами в халате». Вот так Галя стала говорить своей матери — вы. Вы — как чужому, постороннему человеку, к которому в гости пришел другой посторонний человек. А мать и не заметила этого «вы».

Стала стаскивать теплые ползунки и надевать другие, легкие. И кофточку поменяла, и мальчик сразу засопел довольно, а потом сразу уснул. А Галя сидела и сидела, как посторонняя. А мать посматривала на нее, и видно было, что Галя ее не то что раздражает, но мешает, а у матери дел много, она так и сказала — много так дел еще. В смысле — некогда мне еще и тебя развлекать. Но мать перед Галей не выставлялась, не выделывалась, конечно, и не думала ее обижать, тем более выпроваживать, но видно же было, что Галя здесь мешает. Одно только и видно было, что мать о ней не думает совсем, в расчет не берет, а думает о своем — об этом мальчике и о своих делах. Ну, это получается, как у всех.

И только когда Галя поплелась в прихожую, мать только там спросила: «Ты как живешь-то, доченька?» И опять, как все эти другие посторонние люди: «Может, тебе чего-то надо?» И мать даже потянулась к сумке за кошельком. Сумку Галя помнила — коричневая, замшевая, с металлической тяжелой штуковиной на замке, на цепочке такая блямба висит, только мешает. Галя еще всегда говорила, что так некрасиво и эту блямбу надо оторвать и выбросить, а мать обижалась. Старая, кстати, совсем сумка и по швам вытерлась. И Галя четко по слогам выговорила, мол, мне от вас лично ничего не надо, и дверь прикрыла за собой аккуратно. Не стала хлопать дверью со всей силы, греметь, чтобы мальчишку не напугать, он-то ни в чем же не виноват.

А вот чего-чего, но плакать точно не хотелось. Только устала она очень, пришла домой и сразу спать легла, прямо вот будто холодно ей, так замерзла, словно весь день на катке провела. Они раньше, давно, с отцом на каток ходили, а потом перестали. Проснулась Галя от шепота, это отец со Светой переговаривались шепотом. А Галя еще хотела повторить привычные слова. Те, которые она всем говорила на каждом шагу: мне ничего не надо. Только не было сил, а хотелось одного — спать.

Галя долго болела. Домой приходила учительница и занималась, потом пила на кухне чай со Светой, и они там о чем-то шушукались вполголоса, учительница и Света. А поесть Света приносила Гале в комнату. «Я прямо как барыня», — засмеялась Галя. Это первый раз она так со Светой разговаривать стала. А Света не удивилась, не сделала удивленное лицо, вообще ничего такого не показала, что Галины слова поразили ее в самое сердце. Улыбнулась только.

А Галя увидела, что Света как-то очень похудела, очень-очень, и такая, в общем, симпатичная, не самая позорная в мире женщина. Приятная. А если честно, совсем уже честно — то необычная очень, спокойная потому что. Вокруг же одни психи. Так что Галя сама и сказала потом отцу: «Знаешь, а может, вам со Светой пожениться, что ли?» Света рядом стояла. А отец по обыкновению чуть ли не плакать опять начал. А Света ничего, даже бровью не повела. Улыбнулась опять своей коронной спокойной улыбкой, и Галя увидела то, что и видела всегда раньше, только не замечала, — какая она красивая все-таки, Света эта.

Ей и девчонки в школе стали так говорить, когда Света первый раз на родительское собрание пришла. Они там как раз в коридоре толкались, и вдруг Галя видит — Света идет. И пальто на ней красивое, Света потом рассказала, что специально это пальто купила, чтобы прийти в красивом чем-то. Ну, чтобы Гале не стыдно было. А Галя даже сразу не узнала, потому что Света оделась так как-то очень нормально, красиво даже. И прическа красивая. Но дело все равно не в пальто, не в прическе. Просто Света ведет себя так, словно она не забитая, а, наоборот, уверенная женщина. Света еще кивнула Гале и в класс пошла. А Галя что? Галя — домой. Дел там вообще полно — уроки успеть, отца с работы встретить. А когда Света придет — они все сядут ужинать. Нормально так, все как у всех. Как нормальная такая семья.

А вечером пришел отец и принес три большие коробки, а там... А там — коньки! Всем троим, всей этой маленькой семье — новые коньки. И в субботу они и отправились на каток, и там выяснилось нечто совершенно интересное и поразительное — Света-то, оказывается, так на коньках гоняет, что на них с завистью все на том катке и смотрели. И снег еще там падал. И музыка играла, какой-то вальсок. Зимний вальсок. Света еще сказала, как это произведение называется, только Галя забыла.

Загрузка...