Хоть белые, хоть чайные

Появление Ани взбаламутило тихие интеллигентские воды Аркашиного семейства похлеще любого урагана. Да, примерно все так, как приезд выставки Ильи Глазунова в Иркутск, многочасовые очереди, радио, телевидение, газеты, конная милиция.

Родственники сбежались посмотреть, задать хоть пару вопросов, хоть один вопрос, вообще ничего не спрашивать, глядеть и делать выводы, а потом висеть на телефоне и жужжать. А правда, что она продавщица? Не продавщица, а буфетчица. А какая разница? А правда, что у нее ребенок? И отец неизвестен? Да, ребенок, отослала к матери в деревню. Какую деревню? Она местная, она здесь родилась. И отец ребенка известен. Он что, алкоголик?

Она что, приведет к Аркаше своего сына, а у этого сына наследственность? Она приведет ребенка, которого нажила от алкоголика? Да нормальный там был парень, ее бывший муж. Просто не сошлись характерами, она сама так Аркаше сказала. Вот она — фифа, с отцом ребенка характерами не сошлась, а с Аркашей сошлась. Ну, наконец найдены самые верные слова — сойтись с Аркашей характером. Что, безусловно, штука похлеще «Фауста» Гете. Потому что Аркаша сам не подарок, это признавали все, даже любящие его тетки, он всегда был трудный мальчик, этот Аркаша, а после того как сбежала Ира, вообще стал невыносимым. Это называется предыстория, потому что невозможно, как потом и оказалось, войти в жизнь и начать историю, не имея предпосылок.

Все дело в том, что у Аркаши уже была одна большая любовь жизни, первая, еще школьная. Потом они сразу на первом курсе поженились, прожили сколько-то там лет, семь, восемь, что ли. Потом Ира свистанула в Питер, там с кем-то закрутила, и пожалуйста, отправила свою подругу за вещами. То есть чтобы этой подруге выдали любезные Аркашины родственники ее пальто, ее шубу, ее что-то там еще. Подруга протянула список, что взять, а потом придирчиво, по описи все проверила, бухгалтерша она, что ли? Тогда тоже началась эта игра под названием «Море волнуется раз». Главное, что неожиданно, это Аркаша сам сказал — главное, так неожиданно.

Никто от Иры такой прыти не ожидал. То есть вообще никто. Самое главное — Аркаша. А родственники развели руками, решились сказать: такая мышь. Так они ее решили теперь называть, и пожалуйста, роман века у нее в городе на Неве. От подруги Ириной ничего не добились, подруга стояла как скала, только требовала выдачи Ириных шмоток. А почему сама Ира не приехала? А ее и в городе нет, и говорить на эту тему ей неудобно. Кому неудобно? Ире? Самой подруге? А потом Аркаша еще находил какую-то ерундовую мелочь, какие-то шпильки, пудреницы, флаконы от духов «Может быть». Или «Быть может»? Или «Все может быть». Какие-то шарфики, пахнувшие этими любимыми Ириными духами. Такой запах навязчивый, сунешься в шкаф спустя годы, можно надышаться старым запахом, как отравой. Запросто в обморок можно свалиться, если кто впечатлительный. Что однажды и произошло.

То есть Аркаша натурально свалился в обморок, и прибежала мать, и все эти процедуры с открыванием окон и брызганьем водой в бледное и печальное Аркашино лицо. Надо же, как переживает, как мучается. И прошло много лет, Аркаша уже вовсю защитил кандидатскую, и у них в институтской столовой на раздаче появилась Аня, и у Аркаши начались отношения с простой этой Аней. Ах, ах, вам простая не нравится, а нравится все сложное? Такая, оказывается, Ира была сложная, что так сложно изменила, предала и даже не объяснилась. Ни строчки, ни открытки, ни письма, ни телефонного звонка.

Аркаша потом буквально вот болен был всем происходящим, а главное — не понимал: почему так все неожиданно? Он когда пытался рассказать всю историю Ане, уже когда он привык к Ане, настолько привык, что решился на покаянные монологи, и Аня уже там жила и очень осторожно начала избавляться от этого музея, этих старых пудрениц и пустых флаконов, Аркаша и настроился на автобиографическую повесть, и действительно чего-то плел долго, свои воспоминания и этот вопрос, им Аню он терзал буквально: почему так неожиданно? На что Аня погладила Аркашу по плечу и сказала просто, что кирпич тоже падает неожиданно. А у Аркаши сравнение его личной трагедии с ударом кирпичом вызвало настоящую истерику, то есть он сначала улыбнулся, потом начал смеяться, а потом все перешло в плач. И Аня его отпаивала водой, а потом заставила даже махнуть стопку коньяку, и он быстро уснул, и во сне еще вздрагивал. А она сидела рядом и гладила его по плечу, гладила, и укрывала старым пледом. И хорошо, что этот плед уже не пах никакими духами, а имел вполне мирный и заурядный запах какого-то стирального порошка.

И они ведь хорошо жили — эта, далось же это слово, простая, ах, ах, Аня, простая женщина, без тяжелых и глубокомысленных вздохов, без закатывания глаз, без тех ужимок, к которым так привыкли Аркашины родственники, пока у Аркаши в женах значилась Ира. Аня обескураживала простодушными признаниями — я не знаю, не понимаю, объясните, если можете. И ей охотно объясняли, и объясняли теми словами, из того словаря, которым сами пользовались всю жизнь, без скидок на какое-то Анино невежество. Хотя первое время Аркашина мать, естественно, преподаватель, естественно, русского языка и литературы, на пенсии, пыталась через паузы, громко и отчетливо найти какие-то понятные Ане, как она считала, объяснения.

Аня буквально от хохота заходилась на таких уроках и говорила сквозь слезы, что она не глухая. И не надо ей по слогам и с увеличением настройки громкости. Такой человек, просто не прочла всех тех книжек, цитатами из которых они так легко перебрасываются друг с другом. И ребенок у нее — умный ребенок, первоклассник, не отличник, конечно, но хорошист. В общем, все всех полюбили, и все Аркашино семейство полюбило маленького Аниного Сашеньку. И прямо вот очередь устанавливали, кто его поведет в цирк на новую программу или в кукольный театр.

И такое время было чудесное. И праздники, и пироги по воскресеньям. Оказалось, что Аня знает кучу рецептов. Таких, даже аристократических, и названия там — меренги и птифуры. А Аркашины родственники про эти меренги и птифуры, оказывается, только в книжках читали. А чтоб есть или, тем более, уметь приготовить — такого нет. А туда же — рассуждать о вкусах. Аня ставила блюдо с меренгами на стол без аффектации и без ажиотации, просто — поешьте сладкого, попробуйте, может, понравится. Ну и торты, и пироги, и кулебяки, и, главное, быстро.

Все работы в доме Аня делала незаметно и без видимых усилий, чтоб на лице мука, как-то так выходило, что все незаметно, то есть не водила пылесосом перед глазами изумленной публики, не размахивала метелкой, стряхивая пыль, не оголяла окна, занимаясь стиркой и глажкой штор. Как очень многие и делают — так, чтобы окна потом выглядели как лысые неделю, а то и две. И еще же елки! Господи, какие были эти праздники — и каждому подарки, всем этим теткам Аркашиным, его двоюродным сестрицам и племянникам. И все они уже не помнили, что была какая-то другая жизнь, без Ани. Да и что там скрывать, без ее пирожных и тортов, и сдобной выпечки.

Ну а потом произошла катастрофа. Вернулась Ира. То есть, вернувшись в город, она захотела вернуться к Аркаше. Вернуть его. А что Аркаша? Аркаша потянулся к ней, вернулся, плененный чувством долга и теми словами, которые звучали в его памяти, как пароль — первая школьная любовь. Все первое. Ира, значит, первая любовь, а кто тогда Аня? Вторая любовь? А вторая — это значит никакая. Это Ира так толково Аркаше объяснила. Есть ты, есть я, и вместе получается — мы. Дальше шла белиберда из цитат классиков. Но для Аркаши это все были слова кодировки. То есть Ира говорила: помнишь? И Аркаша привычно кивал головой. Помнишь, вот так шли, и... Что там предлагалось в виде связующего их воспоминания? Да что угодно! Фамилии одноклассников и учителей, подробности того или иного, в основном, конечно, мелкого, малозначащего события. Вроде того, что сбежали всем классом с уроков и всем же классом отправились в кино. Эка важность.

И так далее, так далее. И рассказы Иры, и особенно те свойства ее мелочной памяти, которые хранили кучу всякого барахла, мусор, но все действовало. И она смотрела ему прямо в глаза, и это тоже действовало на него как гипноз. Они так выходят на улицу, а за окном ноябрь, а Ира говорит: ветер, как в феврале, помнишь, тогда в феврале, на дне рождения Светы Берсеневой, мы подарили ей... Шел подробный рассказ, что подарили. Мы сказали ей... Шел подробный рассказ, что сказали. А ты поскользнулся, растянул ногу, и я вела тебя, как раненого бойца. И он вспоминал, или делал вид, что помнит. Или делал лицо такое, будто что-то вспоминает. И про тот февраль, и про тот день рождения Светы Берсеневой. А он и имени такого не помнил. Как-как звали? Света? А фамилия?

Когда Аня начала собираться — на выход с вещами, случилось неожиданное — приехали все. Тут нужно особо отметить — все, до последнего, самого крошечного племянника, все Аркашины родственники приехали, встали в дверях и сказали: нет, нет и нет. Если Аркаша захотел уйти из этого дома к Ире, пожалуйста, вольному воля, пусть уходит. Но ты с Сашенькой останешься здесь. Вот так все эти непонятные раньше Ане люди, эта вшивая, как они сами про себя говорили, бесчувственная интеллигенция, которая только и может, что языками молоть, все они встали стенкой, стеной и сказали Ане: это твой дом, и это Сашин дом. А что касается Аркаши, то Аркаша пусть ищет себе новое пристанище. Вплоть до того, что Аркаша как хочет, а мы тебе еще и хорошего мужа сыщем. И Аня переводила взгляд с одного лица на другое лицо, и все они с готовностью кивали головами.

Что, мол, не боись, дочка, мы тебя в обиду не дадим. И Аркаша, разумеется, вернулся через полгола как миленький. Конечно, Ира сказала, что побежал он к Аниным вкусным пирогам и меренгам, к теплому углу и уютному, обустроенному дому. Аркаша ведь самым подробным образом рассказывал Ире, как он жил без нее и как жил с Аней. Ира еще очень высмеивала новые Аркашины привычки, вот номер — он может позволить себе стакан пива. Как вульгарно — пить пиво. И насчет хотя бы того, чтобы обедать всем домашним за одним столом, а уж по воскресным дням и праздникам — само собой. И чтоб непременно пироги. И так далее, и так далее. Зато у них с Ирой — тот самый февраль, который и не февраль никакой, а ноябрь, и общие воспоминания, а это все дороже, чем какие-то там пироги, пиво и скелеты в шкафу. Ира все насмешничала и подозревала в чем-то Аню, в какой-то корысти, что Ане надо пристроиться где-то с ребенком.

И Аркаша вроде соглашался сам, хотя и стыдился происходящего: конечно, конечно, есть ты, только ты, никого, кроме тебя, а потом поймал себя на мысли, что то, что он говорит, — это тоже уже как пароль, уже для Иры. А он не вслушивается и не понимает значения и смысла слов. Своих слов. Ты? А кто такая ты? И какая ты вообще? Короче: кто ты такая? Другой человек, находись он на месте Аркаши, давно бы, собственно, и задал этот вопрос: кто ты, Ира, такая? А Аркаша все мялся и мялся, но и понимал, что живет в этом Ирином доме так, как бы жил он в гостинице, где все чужое, не твое, да и горничная не так, чтобы с ума сошла от усердия подметать и протирать здесь пыль и полотенца чтоб менять каждый день. И еда здесь столовская, и соседи бухают за стенкой, все слышно, зато в их пьяных разговорах и то больше тепла. Потому что ищут они понимания и нежности, этот призывный вопль: Андрюха, ты меня уважаешь?! Господи, а кто тогда Аркаша, если он сам себе перестал уважать?

Так бы и жил, так бы и мучился, но случилось самое чудесное — сама Ира и вылечила Аркашу от его одержимости. То есть вот так, как у тех пьющих за стенкой граждан — лечи подобное подобным, что пил, тем и похмеляйся. Многие годы Аркаша был одержим Ирой, ее рассказами. Но выяснилось, что Ира — это не жизнь, это подготовка к жизни. Та первая любовь готовила Аркашу к встрече с Аней и ее маленьким ребенком. Чтобы Аркаша стал для них тем, кем хотел стать — мужем и отцом. И однажды ранненьким воскресным утром Аркаша подошел к Ире и таким невыразимо взрослым жестом погладил ее по голове и шепнул: возвращайся в Питер, а я возвращаюсь домой. Домой!

Слово произнесено, и хоть что ты тут делай, хоть плачь, как хочешь, умело контролируя, не потекла ли тушь, хоть как кодируй рассказами о каком-то там феврале, никакие чары не действуют. Все в прошлом. Детская песочница, детская любовь. Аркаша спокойно закрыл дверь Ириной квартиры и отправился домой. По дороге он совсем не волновался, был спокоен как никогда, спокойно зашел в магазин, придирчиво оглядывая полки и выбирая, как взрослый мужчина, который думает, чем бы ему порадовать своих домашних, купил любимый вишневый сок для Сашеньки, зеленые яблоки для мамы и букет цветов для Ани. Аня, как все простодушные люди, очень любит розы.

Любые — какие подарите, хоть чайные, хоть белые. Такой человек — рада любому цветочку. Может, и нам, пересчитав в кармане какую-то мелочишку, отправиться в цветочную лавку да и выбрать там букетик посимпатичнее? А потом сесть в трамвайчик, автобус, троллейбус, маршрутку, такси, паровоз, самолет, вертолет, пароход. А может, и вообще пешочком? Да и отправиться по всем заветным незабытым адресом? И сказать, наконец, те самые слова. А может, и не говорить ничего, а молча, вот так, глаза в глаза, протянув букетик цветов...

Метки:
Загрузка...