Чайная пара

В то лето, когда дочке исполнилось уже пять лет, впервые за последние годы Антон почувствовал себя счастливым. Этот отъезд на два месяца планировался и планировался, и все откладывался, и, наконец, теща объявила — все, уезжаем. Нечего, мол, ребенка в этом загазованном городе держать. И они все отбыли.

От Антона требовалось только одно — доставить их на вокзал, стоять с вещами в ожидании поезда. Приехали, естественно, задолго, чуть ли не за час; и теща не отрываясь, смотрела на табло с расписанием, вслух по буквам читая написанное и сверяясь с часами. Антон маялся, потом поймал себя на том, что, тоже не отрываясь, смотрит на табло, повторяя за тещей цифры и буквы. Наконец они взгромоздились в купе, расставили все чемоданы, и сумки, и свертки; теща тут же деловито принялась обживать новое пространство, тут же убежала к проводникам с требованием стереть несуществующую пыль. Улыбчивые проводницы, молодые и веселые студентки на подработке, обещали, что как только — то сразу. Антон стоял в дверях купе, всем мешая.

Его толкали, и теща толкала с особым и видимым удовольствием; Ирка распаковывала сумку с барахлишком дочки, дочка озиралась по сторонам, прикидывая сейчас начать уже реветь или подождать. Наконец поезд тронулся, Антон вместе с другими провожающими пробежал положенные двадцать метров вдоль перрона, все кричали, и он тоже попробовал крикнуть. Что-то вроде — пишите, звоните сразу по прибытии. И так далее, и так далее. Потом, удивляясь самому себе, тут же на вокзальной площади взял лихача-таксиста по требуемой таксе. Сумасшедшие деньги, запрашиваемая сумма была рассчитана только на лохов-провинциалов, не знающих города, но Антону хотелось быстрее и быстрее исчезнуть с вокзала, от этих поездов, быстрей-быстрей, хотя тут же стояли и трамваи, и куча автобусов и маршруток. И у дома — бегом к подъезду — он даже сдачу не взял. Таксист с удовлетворением и легким презрением к человеку, легко потерявшему просто так хорошие деньги, деньги, которые водила явно не заработал, еще постоял, ждал, может, чувак вернется. Видно ж, что ненормальный, может, в его ненормальную башку втемяшится еще куда поехать по таким вот хорошим деньгам.

Антон бегом припустил к дому, бегом взлетел по лестнице и — внимание! не разуваясь, прошел сразу в комнату и в уличной обуви завалился прямо на диван, накрытый глупейшей, искусственной, под плюш, красной тряпкой, почтительно именуемой тещей «плэд». Красная тряпка с красными розами и желтые кисти. «Красота», — говорила теща, аккуратно раскладывая плэд по дивану.

Такой красотой была украшена теперь вся квартира. Антон быстро проиграл эту битву за отвоевывание собственного пространства. Теперь их квартиру, захламленную квартиру потомственных интеллигентов, было не узнать: красота по стенам, красота по книжным полкам, красота в стареньком посудном шкафу. Теща все грозилась поменять «мэбель», но пока отступила, решила — не время. Но уже присматривала в магазинах гостиные гарнитуры, которые соответствовали бы ее представлению о прекрасном. И чтоб книжки эти на помойку снести. «Только пыль собирают», — вздыхала женщина. Но с книжками тоже пока не время. Она как-то выбросила две особенно рваные, так этот тихий дурак, как она про себя называла зятя, устроил настоящий скандал, которого от него никто не ожидал.

Ирка вообще с перепугу заперлась тогда в ванной, всех успокоила маленькая Анька, неожиданно пришедшая в восторг от папиного крика, она хлопала в ладоши, приветствуя папочку с его новым тембром голоса, и требовала продолжения. Буря тогда пролетела, тем более что Антон успел выудить из мусорного бачка свое драгоценное книжное рванье. С тех пор теща подходила к книжным шкафам с опаской, понимая, что пока не время. Зато все другое — пожалуйста, старая посуда была составлена на антресоль, старые, еще времен Антошиного детства, портьеры, шторы — все это хламье, как говорила теща, поджав губы, было заменено на синтетические китайские кружевца. И прочее, и прочее. И на кухне перемены. И разумеется, старый, вытертый ковер был заменен необыкновенной красоты паласом в оранжевых розах с ядовито-зелеными листьями. Ну, да, красота на взгляд и тещи, и с молчаливого одобрения Ирки — я тут, что, не хозяйка — с вызовом.

Старый ковер скатали, он долго еще болтался в прихожей, пока сам Антон его и не отдал соседу, тот постелил ковер в гараж, и там уже его заметила уже соседова теща и ахнула — как хватило у мужика мозгов бросить под ноги такую прелесть? Сосед, стесняясь, поведал Антону, что ковер отнесли в химчистку, потом отдали на реставрацию и потом торжественно водрузили посреди, как сосед сообщил застенчиво, зала. Что тут удивляться, пожала плечами мать Антона, это же настоящий тканый ковер, его еще твоя прабабка привезла из Средней Азии, настоящая работа. Антону в очередной раз стало стыдно, и очень стыдно, перед матерью. Но она давно уже сделала свои выводы. Еще когда Антон привел Ирку, а следом за Иркой, буквально через пару месяцев как родилась Анечка, появилась и теща. На время, пока доча не встанет на ноги.

Вот с тех пор теща и живет здесь, изредка отбывая на родину к родному, надо сказать, мужу, Иркиному отцу. Там и Иркины два брата, и незамужняя сестра, и хозяйство. Но теща пообвыклась в городе, возвращаться на хозяйство ей страсть как не хотелось, поэтому срок отъезда все откладывался и откладывался. Впрочем, она туда наведывалась довольно часто, отвозя пустые стеклянные банки, привозя полные соленья-варенья. И соленья эти, и варенья были на взгляд Антона редкой гадостью, мятые осклизлые помидоры в мутном рассоле. Мятые же, огроменные желтые огурцы, которые лопались сразу же, как только их доставали из банок. «Бочковые», — привычно врала теща, расхваливая это свое, с грядки, экологически чистое.

Мать Антона, к тому времени уже окончательно уехавшая к своей сестре, старой вдовой тете Анне, вежливо отказывалась даже пробовать деликатесы, предпочитая разносолам новоявленных родственников что-нибудь как раз экологически нечистое и желательно купленное в обычном магазине по обычной цене. Никакого культа еды, насколько помнил Антон, в их семье отродясь не было, ели то, что ели все; по праздникам мать, конечно, готовила — и холодец варила, и тесто ставила на ватрушки. Но чтоб вот так говорить о еде, заниматься готовкой еды, заниматься закупкой еды. Теща устроила на балконе целый склад. Банки там взрывались, соленья квасились, мясо заветривалось, потом его крутили на какие-то котлеты, добавляя чумовое количество чеснока. Для «аромату и витаминов». Все полки в холодильнике были заставлены пакетами и кастрюльками, плита дымилась с раннего утра до ночи. Причем есть рекомендовалось сначала вчерашнее, чтобы не пропало, а потом уже принимались за «тутошнее».

Антон тещу с женой называл «сумчатые». Это ему сосед рассказал, что писатель Виктор Конецкий был одно время соседом актера Олега Даля. И Олег Даль, любитель выпить и поговорить за жизнь, прятался от своей жены и тещи у Конецкого в квартире в самых неожиданных местах, а теща с женой приходили его искать и никогда не находили. Вот так они заявились как-то с обыском к Конецкому, а Даль завернулся в ковер, стоявший за дверью, и притаился там, и теща с женой его не нашли. Даль их звал «сумчатые». Антон, конечно, любил свою дочку Анну или думал, что любил. Или что мог полюбить. Он уже вообще с трудом понимал, как это — кого-то любить? Исполнять чьи-то просьбы и капризы? Есть, что дают? Делать то, что велят? Ходить в магазин и нести оттуда все по списку, написанному старательным и аккуратным, словно у троечницы-второклассницы, тещиным почерком? Сидеть перед телевизором и послушно посмеиваться над шутками Петросяна?

Ах, если бы он еще и пил, — мечтал Антон, — вот была бы настоящая красота! Выпил бы в том самом гараже с соседом, пришел бы домой, завалился бы в уличной обуви на драгоценный тещин плэд и потребовал бы себе пива на опохмелку! И все бы они, сумчатые, и жена, и теща побежали бы скоренько в магазин за пивом на опохмелку. Но паршивый интеллигентский организм Антона на дух не переносил спиртного. Его даже от запаха водки начинало мутить. Кстати, для Антоновой тещи такая Антонова слабость была как раз проявлением тех качеств особо ею презираемых. Не мужик — вынесла свой вердикт теща, как только впервые увидела зятя. То, как он мнется, как мотает головой в ответ на ее предложение называть ее просто мамой. Нет, нет — даже возмутился. Ишь, ты, паршивец. Не хочет мамой? Ну тогда тещей зови, чего там. Не бабой же Нюрой, в самом деле, хотя она и была самой что ни на есть бабой Нюрой. Дочку свою Ира назвала в честь матери — бабы, как раз, Нюры. Хорошо еще, что и у самого Антона имелась своя собственная тетя Анна. Чтоб хоть с той стороны были довольные.

В общем, жизнь Антона — это маленький персональный ад в отдельно взятой его трехкомнатной квартире, откуда выехала его мать практически налегке, взяв с собой только пару любимых книжек и одну единственную чайную пару. Фарфор «слоновая кость», Ленинградский фарфоровый завод, настоящий кобальт. Оставалась еще пара чашек из старого сервиза, но все благополучно было перебито очень скоро. А кто их там бил: начинавшая тянуть ручки — дай и дай — Анька, сама Ира или сама баба Нюра — никто не признается. Да уже и не требовалось ничьих признаний. Кто бы перед кем там отчитывался, если в доме хозяйки, то они сами себе и ведут счет — какая посуда побилась, а какой следует подкупить. И что ты там мелешь про слонов и ихнюю кость? Надо кружки крепкие брать, вот хоть с рынка, и побольше сразу. На всякий случай.

Аньку повезли в деревню на оздоровление, да и дела там требовали присутствия самой бабы Нюры, младшая дочка собралась замуж, свадьбу решили гулять в деревне. Поэтому все надо было подготовить заранее. Звали, кстати, и Антона, но ответ там ясен — работа. Отпуск ни в жизнь не дадут. «Незаменимый!» — съязвила теща. Ирка мужественно хотела остаться с мужем на все лето в городе, но желание покрасоваться перед подружками и дочкой, и тряпками, и рассказами, как она хорошо устроилась, взяло верх, поэтому решили, что Антон остается один и сделает ремонт. Шел список, что сделать, что купить, и чтоб отчитывался по каждому пункту. Список теща примагнитила к холодильнику. И первое, что сделал Антон в свой первый без сумчатых вечер, — скомкал бумажку с перечнем чего там красить, чего белить и зашвырнул бумажный комок быстрым щелчком в открытое кухонное окно.

А через неделю Антон принял приглашение сходить в гости к одной с работы. Хорошая женщина, старше его, правда, лет на десять. Ну и что с того? Зато добрая и душевная, у нее мелодичный спокойный голос с интеллигентными интонациями. И она этим голосом говорит грамотно и задает грамотные вопросы, типа, что вы будете на ужин, милостивый государь! И имеется в виду совсем даже не жрачка, как можно было догадаться, а вот то самое — просмотр какого кинофильма, к примеру. Или предпочитаете неспешную прогулку по городу? Тихо все, благородно, вплоть до того, что Антон в ближайшую субботу даже в музей с ней сходил. А то в музее он последний раз был на экскурсии в средней школе. Всем классом тогда водили.

А потом лето закончилось. Приехали сумчатые, хватились Антона. «А где папочка?» — спросила Аня. И тут же забыла про папочку, потому что увлеклась разбором игрушек. А дальше папочка был отловлен очень нескоро.

И потом их долго разводили, и судились они все из-за квартиры. И в результате всех мильенов терзаний, когда теща бухалась на коленки перед Антоном как раз на глазах изумленной публики, как раз на работе, посреди вестибюля, чтоб все видели; и рядом с бабой Нюрой стояла совершенно равнодушная ко всему происходящему дочка Антона Аня, чуть ли не в носу ковыряла, пока бабка устраивала свои представления. Аню совершенно все это не интересовало, а интересовало, куда они сейчас с бабой пойдут, в какой магазинчик и что они там купят. Бабка, во всяком случае, твердо пообещала, что если будешь вести себя правильно, куплю тебе все что попросишь. А как правильно — не сказала. Потом бабка ее ругала, что Анька даже не заревела, вообще не всхлипнула ни разу. И Аня думала, что баба не понять что несет, всегда говорит, чтоб не ревела. А тут — пожалуйста. И про магазин наврала. Никуда они потом не пошли и ничего не купили. И зачем было обещать?

Та женщина с работы, которая помогла Антону выстоять весь долгий путь развода и дележки жилплощади, конечно, была уверена, что развод Антону нужен для того чтобы впоследствии они соединили свои судьбы и, что немаловажно, квартирные метры. Отправились бы вот так вдвоем к своему светлому будущему, взявшись за руки... И она даже стала намекать Антону, что не прочь бы народить ему малютку. Антон слабо улыбнулся и с тех пор у нее больше не появлялся, а с работы уволился. Куда ушел — никому не сказал. И адрес его новой квартиры никто не знает.

В гости к Антону ходит теперь только один человек — его бывший сосед. Кстати, когда Антон переехал, сосед сделал ему неожиданный подарок — приволок тот самый ковер из Средней Азии. Вот, сказал, это твоя вещь. Меня жена с тещей запилили совсем, это — они сказали — самое настоящее мародерство — забирать у мужика такую хорошую вещь. У Антона в новой квартире хорошо — на полу старый, еще персидской работы, ковер. По стенам полки с любимыми книжками, на столе чайная пара. Ленинградский фарфоровый завод, фарфор называется «слоновая кость», чистый кобальт. Это ему на новоселье мать с теткой Анной подарили.

Каждое утро Антон просыпается с чувством, что он самый счастливый человек на свете.

Метки:
baikalpress_id:  46 934
Загрузка...