Сервиз «Мадонна»

В двенадцать лет Аня поняла, что в жизни ей придется рассчитывать только на себя. День был рабочий, пятница, на пятницу и выпал ее день рождения, а гостей она позвала на субботу, так и с матерью договорились, что придут Анины подружки-одноклассницы. Насчет подружек — дело невиданное, потому что в школе у Ани никаких подружек долго не было, а тут она решалась, подошла к главной красавице класса Элке и позвала ее.

Элка неожиданно согласилась и добавила, что придет не одна, возьмет с собой еще и Марину, и Валю, и Женю, и Катю. Аня от такой перспективы сразу войти в школьную элиту прямо вот задохнулась от счастья и открывшегося горизонта. Элка была самой-самой, как скажет, так и будет, и все у нее самое-самое. А первое — это, конечно, имя, которое ей придумали родители, имя сразу выделяло ее из толпы банальных Ир и Кать. Все в Элке вызывало у Ани зависть — и длинные черные косы, которые Элла, невзирая на местные моды на короткие волосы, стричь отказывалась, плела как раз косы, за ней в эту моду втянулись и все остальные девочки, на радость своим мамашам принявшиеся отращивать волосы.

Но куда там соперничать с Эллой, ее косы — толстые, блестящие, и маленькая балетная при этом головка, и вся Элла — маленькая и балетная. Элла и занималась танцами, ходила в студию, отсюда и походка, и сидела она за партой пряменько, ее походку и манеру сидеть за партой с прямой спинкой копировали остальные девочки. У кого-то получалось, у многих не очень. Аня тоже вытягивалась в струнку, старалась соответствовать, иногда ей казалось, что и она такая же — устремленная ввысь, тонкая, необыкновенная, причастность к чужому таланту — постоишь рядом и такой же станешь, словно выкупаешься в лучах чужой славы. Кстати, заслуженной. И тут, пожалуйста, Элла, не размышляя ни минуты, согласилась прийти.

Но в пятницу у матери с отцом начался обычный, ставший в последнее время привычным тяжелый и нудный разговор за закрытыми дверями кухни. Мать чего-то отцу доказывала, добивалась от него каких-то неинтересных Ане признаний, бесконечное бу-бу-бу матери, и в ответ — молчание отца. А в эту пятницу роли поменялись в этом радиоспектакле — монолог произнес отец. Мать молчала. А когда отец вышел, лицо его было обыкновенным, и Аня не придала никакого значения всему происходящему. И мать привычно загремела посудой, потом — дзынь, разбилась чашка. Следом блюдце.

Потом в ход пошли тарелки. Отец не сделал ни одного шага выяснить, что происходит. Аня сидела в своей комнате, чего-то пыталась читать, учебник, и думала-мечтала, какой у нее будет праздник. Какой мать купить торт, она обещала купить торт. Мать давно уже не возилась со стряпней. Хотя раньше, давно, в доме пеклись и булочки, и пироги с вареньем, и торты, разумеется, по праздникам. Еще Аня придумывала, как она все накроет красиво, как за красивый и, что важно, богато накрытый стол сядут красивые девочки, и всем будет вкусно и весело, они включат музыку, наговорят теплых слов, и начнется у Ани новая жизнь — рядом с Эллой и ее подружками. Кончится однообразное существование, когда дом — школа, где тебя не замечают, и не знаешь, куда себя деть по выходным, и особенно на каникулах.

Аня уже собирала портфель и посматривала на часы, выскакивала она из дома пораньше, чтобы успеть потолкаться среди подружек Эллы, одноклассников. А в эту пятницу родители почему-то оба не пошли на работу. И вообще полдня в доме сплошная нервотрепка, и этой нервотрепки было слишком много последнее время. Но сегодня особенно — какое-то напряжение было разлито в воздухе. Но Аня не хотела задумываться о причинах, думать хотелось о ее предстоящем празднике. Она только удивлялась, почему мать до сих пор не отправилась по магазинам и рынкам за продуктами к столу. В комнату зашел отец и сказал, что он уходит, уезжает, но это ничего не значит, и видеться они будут обязательно. И тра-та-та. Как это?

Успела подумать и не успела задать вслух свой главный вопрос? А как же мой день рождения? Ко мне же девочки из класса придут, я всех пригласила? В комнату влетела мать с криком — а вот никаких тебе дней рождения. Папочка так решил, что все праздники теперь он будет у тети Любы отмечать. «У какой тети Любы?» — подумала еще Аня. Среди их родственников не было никакой тети Любы, вообще никакой знакомой Любы у них не было.

Не считать же секретаршу отца Любовь Сергеевну той тетей, с которой отец будет праздновать теперь все праздники? Отец стоял молча и смотрел в стенку, и рядом у его ног — его сумка, с которой он ездил в командировки, которые последнее время участились. Он еще потоптался, также молча, тяжело ступая, пошел в прихожую. И Аня с ужасом думала, что такого позора ей не пережить. Что девочки придут, а что она им скажет? Что? Что отец ушел к тете Любе? Но не это ей казалось в тот момент самым страшным, не уход отца и появление какой-то женщины в его жизни, а именно то, что придет Элла с подругами, а Аня...

Аня бросилась за отцом, он уже гремел замком, замок был старый, там прокручивался какой-то винт, и отец каждый раз вздыхал, что никак вот не соберется поставить новый замок, а винт все прокручивался. Какой-то зубик там не вставлялся, куда нужно. Аня вцепилась в его руку, повисла на плече. «Папа, — шепотом взмолилась она, — ко мне завтра девочки придут поздравлять, они придут, а у нас ничего нет». Имелось в виду, что в доме нечем угостить девочек. Не ставить же посреди празднично убранного стола кастрюлю с борщом? «Не беспокойся, Анечка, я дал маме деньги». «Она не даст мне больше ни копейки!» — взвыла Аня.

И ничего ее не останавливало — не было там стыда за то, что она сейчас вроде как предает мать. «Она не даст мне больше ни копейки, и на день рождения не даст, и на торт, и на конфеты...» Аня перечисляла весь список и плакала. А отец смотрел на дверь, и видно было, что больше всего ему хочется быстрей вырваться, убраться, сбежать быстрей вниз по лестнице, ему хотелось быстрей отцепить руку Ани. И она это чувствовала и знала, а мать затихла в кухне и все, конечно, слышала. Но Ане было все равно, что они чувствуют — и отец, и мать. Отец стал судорожно рыться в карманах, доставать какие-то деньги, денег было мало, катилась какая-то мелочь, но Аня все равно, так получалось, как будто вырывала из его рук эти мятые бумажки, и пальцы ее теребили его руку — еще, еще.

Денег на все тогда хватило — и на торт, и на конфеты, и на сок, сыр, колбасу. Даже виноград. Невкусный, кстати, кислый, шкурка толстая и косточки. Зато салфетки красивые и посуда. Элла пришла с подругами, как и обещала. И все сидели за столом и очень веселились. И говорили хорошие слова, все положенные случаю слова. А мать ушла к соседке и не маячила перед глазами, не смущала гостей Ани своими красными зареванными глазами и лицом в красных, видных даже через пудру пятнах. Аня очень боялась, что мать устроит что-то некрасивое, даже скандал.

Била же она посуду. Теперь от нее всего можно было ожидать. Мать смотрела, как Аня бегает в магазин и обратно, как выгружает она сумки с продуктами, как чистит, моет, протирает, стряхивает пыль, как крутится перед зеркалом. Мать не двинулась, чтоб помочь, она сидела на диване и молча смотрела на Анины манипуляции с ножами-вилками. Ни слова не сказала она, когда Аня достала сервиз «Мадонна». Которым в общем-то никогда не пользовались, так, может, пару раз на Новый год и на юбилей отца. Но тогда кто-то из гостей махнул рукой со стола молочник, хотя никто в тот день не пил никакого такого молока, не добавлял его в чай. С тех пор мать сервиз убрала, далеко задвинула, только перемывала по дням генеральной уборки, сама мыла хрупкие, разрисованные пастушками и пастушками блюдца и чашки, особенно любуясь на высокий длинный кофейник с узкой золотой крышечкой.

Жизнь Ани после дня рождения мало изменилась, хоть и приняли ее в школьную компанию Эллы. Аня с Эллой интересно проводили время, ходили в кино, редко — в гости друг к другу. И так вплоть до выпускного, пока все не отплясали положенный вальсок на выпускном вечере, пока не пустили положенную слезу под бряканье последнего звонка. А потом и расстались, и получилось, что навсегда. Или почти навсегда, потому что Элла потом кидала клич собраться всем классом, но первый раз к ней пришло человек десять, а потом — только еще две девочки и один Сережа Ефимов, и то он был в городе проездом и спешил на поезд.

А у Ани к тому времени уже были свои заботы, свои дела и своя жизнь. А про Эллу она вспоминала, что была такая девочка в классе, черные косы вдоль спины. Вот, кажется, и все.

«Я что-нибудь обязательно придумаю», — сказал Юра, услышав дивную новость о том, что, оказывается, — это Аня сообщила ему с вызовом, глядя прямо в его глаза, что даже не понятно, шутит она или нет, Аня сказала так: «Ты, Юра, герой, скоро станешь молодым папашей». И добавила, что ей очень хочется кислых маленьких яблок. Ну, вот тогда Юра и выдал: «Я что-нибудь обязательно придумаю». И тут же посмотрел на часы.

Аня выбрала не самое нужное время, Юра торопился на занятия, место их лекций не совпадало, этажи были разные. Аня выловила его в буфете и сообщила эту новую новость как раз тогда, когда он решал, что выбрать — кусок пирога или булку, или, может, сосиску. Запить чаем или какао. Потом он ел, а Аня, не присаживаясь, маячила над ним, как изваяние Богини Возмездия, так она потом про себя думала. Потому что он так про нее решил — это было видно, и постарался быстрей проговорить эту фразу — что он что-нибудь обязательно придумает. Аня внимательно посмотрела на перепуганного Юру и поняла, что опять все придется решать самой. И она действительно сама отправилась покупать себе яблоки. В конце концов, яблок хотелось ей, и никто не нанимался покупать ей эти яблоки. Чтобы еще и переспрашивать: «Точно, кислых? А может быть, все-таки сладких? Вот этих, желтеньких с красными бочками?» Фразу, что он что-нибудь обязательно придумает, Юра говорил потом много, много раз. Эх, раз, еще раз, еще много, много раз.

И когда Аня позвонила ему и сообщила, что родилась девочка и что их уже выписывают из больницы, Юра говорил, что он что-нибудь придумает. Обязательно. Забирать их с дочкой из больницы приехала мать, и Аня подумала, что опять все не так, как она бы хотела, как мечталось когда-то. Но стояла мать с дорожной сумкой, оттуда нянечка достала приданое для новорожденной Элки. Дочку Аня назвала Эллой, и сама Элка еще не раз говорила ей, что не было дня, чтобы ей не нравилось ее имя. Но это потом. А сейчас они стояли на кафельном полу, и Аня думала: где он — этот праздник?

Все вроде было нормально, девочку упаковали как следует. Только рядом кричали чужие, не их родственники, и пили шампанское, и столько машин подъехало, и не за ними. Куча этих веселых людей, столько всех похожих на отцов — выбирай любого. Куча молодых мужиков и парней, они все еще еле втиснулись в эти машины и уехали чуть ли не под музыку. И провожающие женщины в белых халатах, больничный персонал, смотрели вслед им с умилением, а на них с матерью, так показалось Ане, — даже с жалостью. И Аня с матерью и новорожденной Элкой постояли еще на улице, а потом пешком пошли к остановке.

И никаких не было бутылок шампанского, цветов и машин, полных возбужденных родственников. И музыки никакой не было. Вот тогда, когда маленькая Элка уснула в свой первый вечер дома, хорошо наоравшись и всех умучив, когда Аня наконец и сама легла, и все Элкины простынки и пеленки были отстираны и отглажены, Аня поняла, что все очень даже и хорошо.

Потому что у нее есть Элка, а у Элки есть она. А то, что Анина мама старается и успевает выдать свои персональные спектакли, так что там — они с Элкой посмотрят. Когда мать Анина успокоится и полюбит внучку, когда Юра наконец поумнеет и примет уже мозгами добрую весть о своем отцовстве, тогда им же всем станет лучше — и Юре, и Аниной маме. Но это уже их дела. А чего там кому доказывать? Один умный дяденька, доктор Спок, выдал такое напутствие всем мамашам: любым путем, путем обмана, подкупа, хитрости, лести — но вы должны заставить окружающий мир работать только на вас с ребенком. Аня еще посмеялась и поняла, что все будет хорошо — они с Элкой здоровы, они счастливы и никому не станут навязываться. Они с Элкой уже любят друг друга, они нужны друг другу, а будут их любить или нет другие — это уже дело десятое.

И самое интересное и, конечно, самое удивительное — что все стали возвращаться. Не сразу, конечно, через несколько лет. Первым вернулся Анин отец, Элке тогда было три года, а когда ее собирали в первый класс, пришел посмотреть, что и как, Юра, да так и остался. Действительно, чего там ходить туда-сюда кругами? Жизнь короткая, и прожить ее надо с теми, без которых жить скучно. Не в том вопрос — что не может кто-то без кого-то, как показывает история, все живут без всех, но если подумать — как ему, Юре, теперь без Элки? Скучно же.

Они так вот садятся пить чай, в этом доме теперь часто пироги пекут и торты, совсем не обязательно по праздникам, просто так, настроение хорошее потому что, достают сервиз «Мадонна» и пьют чай. Так Элка решила, когда только начала ходить, увидела такую красоту за стеклами посудного шкафа и подняла крик, что от нее прячут самое главное. С тех пор вот и пьют чай из золоченых чашек. Пастушки и пастушки. Пастушка играет на лютне, а пастушок читает книжку. За столом дедушка, бабушка, мама, папа и ребенок Элка.

Загрузка...