По грибы, по ягоды

Вот что это? Это кино. Надюшка сидит, и плачет, и просит прощения. Она просит прощения у Марины за то, что увела Марининого, как это? Друга? Бойфренда? Жениха? Без пяти минут мужа? Нынче все это принято называть торжественно — Любимый Человек. Во как. А Надюшка за гармонию во всем мире.

Ей охота, чтоб в мире было равновесие — чтоб и мужик, и чтоб подруга. Чтобы мир во всем мире, и ей не отказывали бы в общении некоторые знакомые по причине, так получается, сволочного и стервозного Надюшкиного характера. Надюшка — индюшка. Если кто не знает, то индюки — существа злобные, а индюшки? А если принимать во внимание, что стервятник питается падалью, то чем питается тогда стерва? Надюшку так назвали в одном приличном доме при большом скоплении народа — стерва, мол, и нечего сюда таскаться... А Надюшке стервой быть неохота, а кем охота? Если вот этот конкретный Маринин несостоявшийся муж (жених, друг, бойфренд, нужное подчеркнуть) совершенно даже не первый в личном Надюшкином донжуанском списке, даже не второй.

Такая практика — брать чужое, уже пригретое и прикормленное. А как называют таких женщин в мировой литературе? Нет, правда? Чтоб необидно и величественно? Дон Жуан — он же, несмотря на, в общем, смешной характер своих поступков, такой величественный, такой всегда печальный, несмотря на банальные гульбища и банальные же уводы тетенек от дяденек. А в мировой художественной литературе он ведь даже не смешной, а какой он тогда — Дон Жуан? Ворюга он, мелкий даже пакостник, вот он кто.

Вот так Марина размышляет, поглядывая на Надюшку, хотя по-умному нужно было бы тотчас же, как только Марина увидела эту стерву на лестничной площадке, сразу же и захлопнуть перед ней дверь. А тут растерялась, видите ли, замешкалась. Тем более, ах, да, суп. Марина варила суп и боялась, что суп как раз выкипит, убежит. Вот и рванула на кухню. А Надюшка тем временем быстренько свое пальтецо в шкаф, на плечики, быстренько же разыскала гостевую обувку и бегом на кухоньку. Принимать там позы и мимические горестные гримасы. Пока, значит, Марина спасала суп.

Суп гороховый, это привычка. Вот куда, спрашивается, Марине потом девать целую кастрюлю горохового супа? Нет, все-таки странные существа — тетки. Кому Марина варит этот дурацкий суп, если раньше это все делалось для Олега, это он первое блюдо всегда требует к обеду. И второе, естественно, и десерт. Его так мать приучила, пришлось Марине соответствовать. А как же по-другому, если Любимый Человек без этого супа чувствует грусть и печаль? Ладно, с супом она разберется, здесь свои приколы, медитация — не сходить с рельсов, совершать привычные действия. Ту-ту, поезд идет по расписанию. А причем тогда здесь Надюшка? Что же, ее теперь супом кормить?

У Надюшки в их институтской компании с юности была кличка Врушка. Никто больше никого не обзывал, а вот Надюшке — персонально все, не сговариваясь, придумали про Врушку. Сейчас, если бы Марине пришлось и для себя что-то выискивать, какое-то прозвище, то она, без лишней, правда-правда, самокритики придумала бы себе только одно имечко — Дурочка. Не Дура, Дуры — они мрачные и, как правило, замужние, а вот так — Дурочка. То есть наивная до изумления. Вот зачем, спрашивается, она позволила Надюшке толкаться в своем доме?

И не замечая, даже забывая, то есть минуя всякие несуразности, нестыковки и, если честно, даже подлости Надькиного, как сейчас и повторилось все, характера и Надькиной натуры. Вызывать бедного Олега на жалость, в основе которой всегда, конечно, гордыня: посмотрите на меня и посмотрите на Надьку. Какой контраст. Какой портрет, какой пейзаж. Марина, значит, честная и безупречная, а Надька... Типа, Марина такая сострадательная, что всех жалеет. Типа, на фоне Надюшки и расцветут алым цветом все Маринины достоинства.

А у дяденек некоторых идет по такой схеме: жалость — любопытство — интерес — симпатия — страсть. И т. д. Тем более что Надюшку жалеть было даже приятно, жалеть трудно некрасивых, бедно одетых и, действительно, погруженных в горе людей. Настоящее горе отталкивает, по-настоящему горюющие люди — нелюдимые или, наоборот, истеричные, взаправду несчастные которые. На них смотришь и думаешь суеверно: а вот вдруг заразно? А есть другие — румяные, как Надюшка, такая заплачет — а ей минералки, у нее слезки потекут, ей платочек, и пока она возится с косметичкой, ей туда, в косметичку, хочется сунуть что-то очень-очень диоровское или ланкомовское.

Чтоб хоть так утешить. И Надька поднимет свои небесной лазури глаза, благодарная, и себя чувствуешь тоже неплохо, великодушной. Красота. Подружки такие заботливые вокруг Надюшки всегда толклись, Марина, конечно, в очередь не вставала, своих дел было навалом. Но Надюшку все-таки старалась как-то отбить от особо ретивых, как сейчас выяснилось, действительно от нее пострадавших. То есть защитить Надюшкино, хи-хи, доброе имя. И Марине еще говорили: что ты, с дуба рухнула, что ли. Почему у тебя... непечатно... толчется эта... опять непечатно...

А Марина, получается, клиническая дурочка, потому что отмахивалась и вся прямо вот взлетала ввысь от своего же благородства. Потому что так приятно было ухаживать за этой малахольной Надькой, дарить ей свое благородное общение. Это даже тогда, когда Олег морщился: на что нам твоя подруга, мы же вдвоем собирались в кино пойти. А Марина упрашивала его и канючила — куда ее девать, вон она сидит, пригорюнившись. Мы сейчас пойдем вдвоем и фильм посмотрим, а потом еще и поедим вкусно в какой-нибудь кафешке. А Надька потащится одна в пустой дом, где никто ее не ждет. И Олег вздыхал сочувственно и говорил: ну, ладно, давай возьмем твою подругу...

Кстати, насчет Надюшкиного сугубого одиночества говорить — это значит говорить неправду. У Надюшки же есть вполне такая подрощенная уже дочка Галя. Но после того как Надька пару раз забывала Галю в детском саду, Надюшкина мать, соответственно Галина бабушка, решила все-таки не рисковать. Галя живет у бабушки и, похоже, особо не тоскует о мамане. Тем более что маманя там возникает набегами, и Галя видит маму в каком-то вечно взвинченном состоянии. Галя маму жалеет, но и понимает уже хорошо, что жалеть маму лучше на расстоянии. Прибежала мама, пожаловалась на судьбу, выцыганила у них с бабушкой немножко внимания и немножко продуктов питания и отбыла, вот как сейчас. Галя уже осознает, что жизнь с мамой — это жизнь, полная опасностей и невзгод. Галя вздыхает по-взрослому и дает себе слово, что, когда она вырастет, обязательно народит деток и не станет мотать им нервы своими жалобами. Галя уже сейчас понимает, что мир разнообразен и не всем везет прожить жизнь в счастье и покое.

Но когда Надя, навидавшись с родными, отбывает наконец в свою полную опасностей и невзгод жизнь, родные люди искренне и от всей души вздыхают сочувственно, но и облегченно, и Галя опять привычно-терпеливо начинает скучать по маме. Но так, как скучают по Дедушке Морозу, если в природе существуют Дедушки Морозы без подарков. Т. е. придет Дедушка Мороз и сам наберет в мешок всякой крупы и банок с вареньем и уйдет, помедлив на пороге. Оглянется еще, улыбнется, и улыбка у него виноватая. Точь-в-точь как у мамы.

Любой суп варить долго, часа два с половиной, не меньше. Три. Так что Надюшка еще и супу поела. Потом Марина вспоминала подробности встречи и сама на себя удивлялась. То есть Надюшка супу поела, а потом начала ныть, что у нее никак ничего не получается из того, что любит Олег, ему даже самому приходится готовить себе еду. Вот он придет сегодня домой, а у Надюшки ничего не приготовлено, ему опять придется есть омлет или яичницу. А у него гастрит же.

Ему бы супчика. Короче, кончилось тем, что Марина, точно как под гипнозом, еще и перелила суп в термос, и вручила термос Надьке. Еще и горсть сухариков — гренков насыпала в пакетик. Вот что это? Слабый характер у Марины? Она тряпка, что ли? Принимать эту подлую подлюку, сволочную Надьку у себя дома, жалеть ее и еще вдобавок ко всему совершать эти подношения? Нет, термоса не жалко, термос только место занимает в шкафу, никто сейчас термосами не пользуется, никаких таких у людей походов, чтобы по ягоды, по грибы, а термос у нее еще с институтских времен, когда они на картошку ездили. Вот мама и купила Марине термос в роскошных малиновых розах. С тех пор ни разу не пригодился. Так что не жалко.

А потом Марина даже перестала злиться, у нее нашлось новое занятие. Она ходила по своей квартире, находила следы присутствия в этой квартире несостоявшегося в ее жизни Олега и складывала эти «следы» в пакетик. Когда пакетик наполнялся, шла на мусорку и все выбрасывала. Как она говорила себе — хлам. Местные бичики приветствовали ее как родную, разряженные в яркую Олегову одежку. Олег собрался как-то скоропалительно, многое оставил. А насчет шмоток — он не дурак, вот сколько всего, хороший выбор. Бичики довольны. Даже пижамка есть фирменная. Только зачем бичикам пижамка, но, с другой стороны, можно и загнать кому-нибудь по случаю.

Все ведь отстирано, отглажено и сложено аккуратно, ждет не дождется нового хозяина. Новье, считай. Надюшка, конечно, звонила пару раз, интересовалась судьбой Олежкиных шмоток. Сама понимаешь, Марина, столько трат, чтобы еще новую одежду покупать. Но Марина молча отключала трубку. Не швыряла, не рычала, не материлась, а именно что вежливо отключалась. Без этих выкриков — подавись ты, тварь, этими шмотками. Марина, наоборот, шла по квартире, и всегда что-нибудь да находилось еще на выброс. Только книжки было жалко выбрасывать, но что делать, пришлось и книжки раздать по знакомым. Отдаешь книжку в хорошие руки, а потом идешь в магазин и покупаешь эту же. Только желательно в другом исполнении, без этих знакомых картинок. Тоже, кстати, интересно и увлекательно. Женщине всегда нужно придумать занятия себе новые, которые, правда, потом, спустя время, всегда почему-то оказываются играми.

Через год-полтора, Марина точно не вспомнит, на пороге ее дома Олег все-таки нарисовался. Худой, облезлый, весь вечер ел и жаловался. Ел и жаловался. Жаловался, что Надюшка... непечатно... ушла от него к Машкиному мужу. Марина опять поддалась на жалось. Оставила бывшего этого мужа у себя. Принялась было за привычные по прошлой жизни действия — насчет кормить и обстирывать, а через неделю поняла, что все, что она делает, — это Красный Крест. А она, Марина, — медсестра запаса, которую призвали.

Она ухаживает таким образом, пусть и за облезлым и больным, но совершенно посторонним человеком. А Олег все никак не мог успокоиться, переживал, жевал в смысле, свои обиды и все вываливал и вываливал на бедную Маринину голову подробности его несчастной с Надюшкой жизни. Особенно нажимал на то, что Надька, как выяснилось, совершенно, ну совершенно не готовила еду. И главное — умеет ведь. Однажды такой суп сварила гороховый, ты, Марина, конечно, не обижайся, но даже лучше, чем ты. Настоящее произведение поварского искусства, бульон на косточке и копчености, зелень и горох — целенький, не разваренный, и морковка... И гренки, сухарики такие малюсенькие. И — тра-та-та... Марина смотрела на Олега и пыталась найти в себе что-то похожее на отклик, отзвук. Хотя бы жалость, хотя бы жалость, ведь жалость, как известно, предвестница любви. Но ничего не было.

Никаких чувств и откликов. Пустота. Марина даже неожиданно подумала, что ей жалко сейчас как раз Надюшку. Потому что потратить полтора года жизни на этого беспомощного зануду — это очень плохой урок, может, Надюшке с Машкиным мужем повезет больше. Тот вроде ничего, самостоятельный мужик, взрослый, то есть не будет вскрывать мозги нытьем — почему недоварено-недосолено, переварено-пересолено. Словно пришли мы в этот мир только есть и ждать следующей пайки. Марина погладила Олежека по голове и сказала строго: ты, Олежек, собирайся, я сейчас вызову такси, и ты к маме своей поедешь.

Я ей звонила на днях, она жаловалась, что чувствует себя плохо. Так что ты поживи пока там, в магазины походишь, в аптеку. Да и так, все-таки не чужие же люди. Мать же тебя, Олежек, любит очень. При этих словах — о любви — Олежек как-то встрепенулся. Глаза его покрылись влажной пленкой, как у сытой курочки, и он уже нетерпеливо стал поглядывать на часы, поджидая такси. Марина протянула несколько денежек, Олег деловито пересчитал, поморщился, что мало, но Марина спрятала бумажник в сумочку, а сумочку убрала подальше. Хватит, мол. Олежек побежал по лестнице, даже не крикнув на прощанье спасибо бывшей этой Марине, непонятно, кто она была у него в жизни. Вспоминались какие-то слова: невеста, будущая жена. Да ну... Скажете тоже. Олег вприпрыжку бежал по лестнице и знал, что его ждет мама!

А Марина уснула в тот вечер спокойно, и снилось ей что-то очень хорошее, приятное, давно забытое. Какой-то чай она пьет, со смородиной, что ли, а чай из термоса, расписанного малиновыми розами, наливает ей чай какой-то очень хороший человек. Ее подруга. Марина вспоминает имя. Да ее же Надя зовут! Надо будет позвонить завтра Надьке. Как она там, спросить, и термос, кстати, наконец, забрать. Мало ли что, в поход Марина пойдет, по грибы, по ягоды. И Марина улыбается во сне. И снится ей, снится...

Метки:
baikalpress_id:  46 886