Колечко для Нади

Но почему же все так болит? Болит все —нога, голова и живот. Это Надя однажды позвонила родственнице справиться, как там она после вчерашнего, день рождения, что ли, чей-то справляли, и родственница мрачно ответила — болит нога, голова и живот. Исчерпывающе. Емко.

Диагноз. Сами себе врачи и медсестры. Но там-то все те утренние болезни были за дело, то есть кто перебрал, тот пусть теперь и мается. А Надя — за что? Надя хотела счастья, а счастье, это всем известно, в любви. Она так и сказала, опустив голову, Олечке: так получилась. Это, когда Олечка приехала выяснить у Нади, что же все-таки происходит. Выяснить не то чтобы у своей близкой подруги, сейчас никаких близких подруг в природе нет, нет никакой близости душевной, а если близко, то близко пьют, сплетничают, занимают деньги, отдают деньги, не отдают деньги. То есть повязаны все даже не обязательствами, даже не чувством долга, а простыми долгами.

Нечто материальное. А привязанность — это нематериальное. Поэтому в любой момент и любому человеку можно сказать — да кто ты такой, кто ты такая. Какие, в баню, подруги. Каждый за себя. Это значит, каждый и открестится от любого каждого. Никакой дружбы, простое знакомство. Сама же Олечка и говорила, что Дима — подонок, каких мало, и пора разводиться и искать что-то другое. И вот как раз и получается, что Надя тут ни при чем. Ну? Какие вопросы? Конкретно к Наде какие вопросы? Потом долгие-предолгие с Олечкой разборки, скандалы, угрозы. Побью, кислотой в морду плесну, изувечу. Особенно когда Дима затеял дележку квартиры. Тогда вообще полная нелепица. Олечка решила, что за всеми этими действиями стоит Надя, корыстная и подлая, только и делает все, чтобы Олечку на улицу с ребенком. А Надя в такой меланхолии любовной, у нее грезы, у нее мечты. А то, что с квартирой случилось, так это Дима все. Ему эта Олечка, эта несуществующая с ней семья — все чужое. Они все давно чужие люди. Сама Олечка должна Наде только спасибо сказать за все, за то, что судьба в лице Нади отвела от Олечки чужого, так бывает, человека, человека, с которым уже ничего общего и нормального, только скандалы, одни скандалы.

Но с другой стороны, для Олечки скандал — это форма существования, и значит, Надя лишила ее питательной среды, кислорода. Для Олечки жизнь с Димой — это постоянный адреналин, выискивать, вычислять по-шпионски его баб, следить за ними, караулить, врываться в чужие дома и конторы, закатывать там истерики. Один раз даже милицию вызывали. Олечка вошла в раж и набросилась с кулаками на очередную профуру, а мать профуры — Олечка же не думала, что в квартире кто-то есть — быстренько вызвала милицию, и менты приехали неожиданно быстро.

Писались всякие заявления, снимались «побои», ужас. Олечке даже пришлось извиняться, платить за какие-то несуществующие лекарства. А какие лекарства? За йод, что ли, или зеленку? Какие-то две, ну ладно, три, ничтожные царапинки! Дима бегал, мирил всех, кое-как улеглось. Олечка с Димой потом долго, что-то около года, жили душа в душу, мирно, потом опять по новой, опять бабы. Опять звонки ночь-полночь и молчание в трубку. Молчание ягнят. Они, все эти Димины избранницы, вообще-то за себя постоять могут, еще как, он выбирает своих женщин по одному лекалу: звонкоголосые крепкие бабенки, не в том смысле, что все сплошь девушки с веслами, но крепкие духом и голосом.

Если что, то стоят крепко, как спортсменки, как борцы сумо. То есть все бьются за Диму. А Дима — так всегда получается — в сторонке. Думай как хочешь — то ли тренер, то ли судья. А Надя про себя не хочет думать, что она девушка с веслом и каратистка. Надя думает про себя, что она для Димы — тихая гавань, он с ней другой, потому что Надя — нежная и понимающая. Идиллия и планы на будущую жизнь. А то, что он время от времени выпадал из поля ее видимости, так это все влияние его матери. Там же еще его мать во все вмешивалась, плотный клубок змей. То есть он как поедет к матери, так сразу и зависнет там с какими-то братовьями, а Надя ездила забирать его. И все так и было — Дима, страдающий от возлияний, он же, надо заметить, очень плохо переносит алкоголь, а эти его вечно спаивают, вот так они рядом, все опухшие какие-то, кошмар, братовья эти, двоюродные, троюродные, все поголовно пьют как сапожники и Диму спаивают.

Вот Наде и приходилось ездить его забирать. Его мать стоит вот так рядом с поникшим, лежащим на диване, шевельнуться не может, Димой, а она — поджав губы. Но, в общем, Наде она была даже благодарна, это же с Надей Дима стал такой чистенький, откормился, гладкий, стрижка вовремя, ботинки до блеска, свитер вот взялась вязать, потом бросила, правда, не было настроения. Все же хорошо? Ну, или почти хорошо? Планы же строили? Пусть даже и насчет этой, будь она неладна, квартиры. Хотел же Дима нормально договориться с Олечкой. А она ни в какую, вот и получай тогда. А то, что Надя в конце концов стала огрызаться — это когда Олечка совсем уже ее достала, когда Олечка даже попивать начала, как напьется, так звонить, невзирая на время суток, оскорблять прямо вот до матов, вообще поливала всех грязью.

 Хотя нормальная была бы, только спасибо бы сказала. Потому что всем известно, что Олечка — можно подумать, прямо такая верная-преверная, а у самой куча каких-то знакомых мужиков, вечно с кем-то она, то на турбазе, то в кабаке. И все по каким-то важным делам. Ага, бизнесвумен. Министерша. Деловая. А Дима верил. Хотя говорил, что ему просто все надоело, привык так жить, встретятся с женой за обедом, в воскресенье, например, а если и разговор начнется — то все сплошное вранье. Он врет, она врет. И одна тема — деньги, деньги, деньги, когда, сколько. Доходило вплоть до того — почему ты берешь эту колбасу, ты ее купил? Ну, это нормально? Вот так жить в одном доме, и так говорит кто? Близкая женщина? Родная, можно сказать, жена?

 Когда у любой женщины первое побуждение — доброта и милосердие. Да, да, кивает Надя, которая как раз сама доброта и милосердие. И даже когда Дима, а он очень общительный, приводил целую компанию, даже этих самых жутких братовьев, Надя никогда не покажет, что она недовольна. Она их и накормит, и, что там скрывать, напоит, и спать уложит, а если им кто звонит — когда разыскивают жены этих братовьев, Надя всегда на стороне тех, кто слаб, а жены сильные, потому что ненависть у них и их ненависть сильнее их любви. И Надя говорила этим посторонним чужим женщинам, чтобы не подводить никого, мол, не знаю ничего, никого не видела, представления не имею, где кого искать. То есть поступала как товарищ — прикрывала тыл.

А потом утром за завтраком — она же и завтрак подавала — кофе варила, никогда не жалась, что кофе последний, что там зерен только вот гостям и хватит, а она останется ни с чем. Тесто заводила на оладьи, за сметаной бежала поутру, омлет, бутерброды красиво разложит, еще и зеленью украсит, вплоть до того, что запекала даже эти бутерброды, потому что один из братовьев говорил, что никогда не ел горячих бутербродов, вообще не знает, что это такое. А потом еще и приглашала — приходите еще. Несмотря ни на что — вежливое приглашение, несмотря на то, что такие гости — это головная боль и все. А Надя им еще и постельное белье стелила, а даже не то, что свежее, это само собой, а новое, на парад которое. Чтобы знали все, в каких условиях с ней Дима живет.

Потом, правда, стирки этой, уборки. Вроде все тихо, интеллигентно, сидят люди, мирно беседуют, приборы, салфетки, а наутро посмотришь — бардак такой, словно посторонние хулиганы специально пришли, чтобы все тут испоганить, изгваздать, перепачкать, порвать, сломать, побить посуду. Вплоть до того, что даже окна приходилось мыть по всей квартире. Это помимо того, что гладить замучаешься потом кучу постельного белья и полотенец, еще же и шторы приходилось стирать. После курева — все впитывается, все занавески в табачном амбре. Вот так ее, значит, поблагодарили, такое спасибо за привет, за ласку, за внимание. Никто никакого спасибо. Эти братовья его... Все просто переехали по новому адресу. А Наде — никто не одного слова.

Люди — непонятные совершенно существа. Человек уходит утром, чмокает тебя в щечку, говорит — до вечера, говорит, что позвонит, и действительно пару раз звонит, часов в одиннадцать утра, потом после обеда. И все. И теряется. Вообще исчезает из твоей жизни, а подробности сообщает, не кто-нибудь, а Олечка, и в ее голосе не торжество, а даже сочувствие — вот, мол, как тебя, дурищу, сделали, как ты, так и с тобой. Цепная реакция. Ну, поняла теперь, подруга, каково было мне? Это Олечка знает, что Наде сказать про то, что у Димы давно уже подстраховочный вариант, и нечего теперь на людей кидаться, если хочешь, и адрес скажу. Только ты его там не застанешь, потому что он сейчас там не живет, он ремонт делает в своей новой квартире, которую ты помогла ему получить. Чтобы на улицу всех, вот и получай. А он прекрасно там теперь заживет.

Только без тебя. Вот потому и больно, что без слов, без нормального человеческого объяснения он ушел. Все, точка. Тебя отключили, как скучный фильм по телику, ты не нужна, тебя теперь никто не возьмет в планы на ближайшее время, в будущую жизнь пойдут без тебя. Гуд бай, май лав, гуд бай. И главное, такая картина — это когда Надя приехала все-таки на место узнать, увидеть собственными глазами. И это когда вся компания в сборе, во главе стола Димочка, рядом братовья, и вокруг гоношится, конечно, тетенька, подает что-то, суетится. В глаза всем заглядывает, прямо как сама Надя совсем недавно.

А Надя прямо в чем была, в сапогах, заляпанных грязью, дверь у них открыта, еще не поставили нормальные замки или просто никто ничего не боится, что кто-то ворвется, устроит облаву, всем стоять, руки за голову. Поэтому никто не подготовился. А Надя прямо в уличной одежде, прямо в этих сапогах, конечно, там дождь на улице, лужи, она стоит в дверях, а эта женщина спокойно удивляется, и Дима удивляется, и братовья — и все спокойны. Как будто Надя — никто. Соседка, ошиблась дверью. Вам чего, женщина? Это Надя слышит, и Дима, в лице которого ни одна черточка не меняется, вообще ничего, просто кладет вилку. Что-то он ел. Довольно аппетитное.

Плов там у них, что ли? Ну да, плов. Это с пловом они отлично придумали, минимум средств при максимуме еды. Хотя смотря как готовить, если мясо хорошее, дорогое, с рынка, и специи, тогда плов влетит в копеечку. Специи для нормального плова очень дорогие. Да, потратились, видно, ребята, мясо хорошее. Вон какими кусками, и приготовлено по уму, рис классный, рассыпчатый. Плов на блюдо выложен. Отдельно в тарелке — зелень, рядом блюдце с сушеным барбарисом. Гурманы. Все как положено, красиво сервировано. Помидорчики. Лаваш и ломти ржаного хлеба. Вам чего, женщина? Хлебца? Корочку хлебушка на бедность вашу? И Надя уже открыла рот, чтобы... А что сказать? Что спросить? Все ответы — вот они, перед тобой, на тебя смотрят даже с доброжелательством. Еще минута, и за стол посадят, и прибор-тарелку дадут, и угостят пловом. Даже нальют, если хочешь. Ну, за что выпьем? А выпьем мы за любовь, за надежду, за планы и мечты. И обязательно за здоровье мы должны выпить.

Потому что чтобы так жить, нужно отличное здоровье, чтобы ничего никогда не болело — ни нога, ни голова, ни живот. Особенно важно, чтобы голова не болела. А совет для этого один — ничего не брать в эту голову, ну, кроме еды, конечно. В голову можно брать еду, а если алкоголь, то не больше пятидесяти граммов. И то лучше не надо. Лучше кефиру, там, или чаю с булочкой. Такие булочки раньше продавали с изюмом, маленькие. Вкуснота.

Вот такая, собственно, история. Только не надо здесь сочинять, что это история какой-то там любви. Ну, конечно, любви! Если это любовь, то что же тогда нелюбовь? Что же тогда глупость? Подлость? Предательство? Равнодушие? Лучше бы все это Наде быстренько забыть, что она и сделала, очень быстренько. Всем все забыть. Тем более что Дима исчез из ее жизни, хотя звонил потом, конечно, пару раз. Они, эти не понять кто, бывшие, всегда звонят, сообщить, там, свои переживания, например, поделиться. Лучше сразу не слушать. Не втягиваться. Шмяк трубку на телефон, абонент вне зоны доступа. Слышишь такой голос — и сразу в отключку. Всем так лучше, иначе такие отношения потом тянутся годами, отнимая самое главное, что есть у человека — время тире надежду. Ну, да и у любой такой Нади можно отнять ее саму. Просто забываем и все, вычеркиваем из всех записных книжек. И главное, из памяти. Мужчина, вы кто?

И еще — в продолжение. Отправилась как-то Надя в одной миленькой компании, точнее, с таким славным очень мужчиной в ресторацию, сидят они там, красиво все, музыка ненавязчиво. Пианист и скрипачка. Официанты неслышно, а потом этот же официант подает на стол бутылку дорогущего шампанского. Говорит — вам вот от того столика. Надя головой вертит, опаньки! А там — Олечка, собственной персоной! Ну да, Олечка, с которой у Нади были нешуточные войны за этого, прости господи, не вспомнить имени, ах, да, войны за Диму. Олечка машет ручкой приветливо, а потом показывает на свой пальчик. А на пальчике — издалека же видно, такое увидишь с какого угодно расстояния, — новенькое обручальное колечко.

И бокал Олечка поднимает, и воздушный поцелуй, и глазами, лицом, ручками своими — все эти жесты говорят только об одном — спасибо тебе, подруга! И Надя, что уж там, поднимает уже свою ручку и показывает в свою очередь уже свое, тоже новенькое обручальное колечко. Вот такая история. Про жизнь. Про то, что несмотря ни на что, несмотря на всяких там лишних, кого мы еще встречаем на своем пути, все мы будем счастливы. Когда-нибудь. Бог даст. Всем нам — по маленькому, но вполне такому даже настоящему обручальному колечку.

Метки:
baikalpress_id:  46 878
Загрузка...