Потому что подруги

Нельзя настраивать против себя людей, на чью помощь и поддержку ты рассчитываешь. Аксиома. Ну? И много ли этих самых, кто понимает суть этого простенького заявленьица? Немного. Иных уж нет, а те далече. Классика. Все потому что живут, как дети. Дам по башке совком, уйду из песочницы, а на следующий день — Саша, дай велик покататься, а Саша в ответ непечатное.

Но потом все равно дает. Великодушный потому что Саша. А этот, допустим, который Сашу совком по башке, Витя, понимает, что все можно, можно и совком по башке, и ведерком, и кубиками, гроздью кубиков в лицо. Саша великодушный, а Витя борзеет от безнаказанности. А так бы отправил Саша Витю в другую песочницу, Витя помаялся бы в одиночестве, пришел бы и искренне, вот оно слово — искренне! — и от всей души повинился. Вот она, дружба. То есть дружба предполагает двух участников. И один великодушный, и другой — признавший вину.

Иначе не дружба получается, а это самое, как его... общение! И никто потом никого не любит, и прощать не прощают, и не жалеют, не зовут, не плачут. Общаются. А жизнь, как писал Николай Островский, прожить надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. А жизнь без друга — это и есть самые что ни на есть бесцельные годы. Хоть бы одного встретить, кому действительно стало больно не от упущенных возможностей, а от упущенных людей. У тех, кто занимается кино, есть такой термин — уходящая натура, потом на эту тему один, типа патриарха российской эстрады, спел песню и назвал ее «Песня про ушельцев»: это про то, что никаких пришельцев не было, были ушельцы.

Пришли, посмотрели, что и как, убедились, что стремно, и ушли. Потому что поняли, вот как тут оставаться, если ни с кем никаких дел иметь невозможно, словом даже не с кем перекинуться. Может, и хочется посидеть на кухне, чайку с вареньем из ранеток попить или даже винца сухого. А все равно разговора не получается никакого вообще! Даже не о том речь, чтобы тебя поняли, ты сам напрягаешь мозг, чтобы хоть чуточку понять собеседника. А ему твое понимание до фонаря, он и сам себя не хочет понять. Он не знает, о чем речь. Он хочет вещей простых: от чая взбодриться, от винца расслабиться.

Где-то устал, замерз, видимо, сильно, и все чувства — это чувство голода, чувство холода и чувство жажды. Все. И поспать — вот еще, чтобы никто не телепал за стенкой с дрелью. Или просмотром на полную катушку передачи «Вы не поверите». Конечно, не поверим. Потому что даже и слушать не будем, вслушиваться. Только так: есть, спать, есть, спать. Иногда выпивать. И не так, как раньше: три танкиста, три веселых друга, в каждом дворе — такая компания обязательная, Эрих Мария Ремарк, Александр Дюма, потому что разговор на троих — это обязательное условие. Когда и прокурор, и защитники, и обвиняемый — все меняются местами. Тогда вон как интересно было. А сейчас хоть сколько народу собирай, все пьют, едят, никто спасибо не скажет, невкусно, вкус забыли.

Что такое вообще вкус. Продукт шлепается на дно желудка, лежит там горкой слипшейся субстанции, чем-то, что в магазине называли, допустим, колбасой любительской или вообще пельменями аж сибирскими, старинный рецепт. И даже лень на этикетку взглянуть, потому что все теперь писатели, и пишут, и пишут; что хочешь прочитать, то тебе и напишут. Можно подумать, мясо. Ладно выгибаться, какое мясо. Е два, е четыре. Тем более что братья Стругацкие всех же предупреждали. И кинематографисты вслед за ними по этим предупреждениям масштабные разоблачительные фильмы сняли.

Федю в расчет не берем, Федя не кинематографист, он только думает, что он кинематографист и ведет себя поэтому, как кинематографист, кричит слово «мотор» и потом на фестивали ездит за деньги налогоплательщиков. Он так все делает, потому что он сын кинематографиста, ему можно, вон какая фамилия — фамилия основоположника. Не про Федю речь. Были другие. И они все сказали про общество. А общество уже не и не мечется с этими трудными вопросами. Ему отопление дали, пусть и с опозданием на неделю, и то слава богу.

Вот, например, Надя попросила Иру об одном одолжении. «Ира, — сказала Надя своей подруге Ире, — пожалуйста, не ходи ты бухать к Алику. Пожалуйста! Как подруга подругу прошу!» А Ира сделала такие глаза: «Ты что на меня, Ира, наговариваешь! Когда это я, интересно, бухала, сто лет он мне нужен, с Аликом?» Надя только рукой махнула. Тошно ей уже на врушу Иру смотреть, там даже уже не вранье, даже не маски сброшены, господа, а вообще какое-то животное странное. Которое мимикрирует постоянно. И что, хамелеона за его постоянную смену окраски на задворки истории, что ли? Биологи скажут, что так не бывает, что хамелеон застыдится, поймет, что некрасиво окружающих насекомых и весь животный мир обманывать. Хамелеонов бы собрали на такой симпозиум, где бы им втирали, что некрасиво, что сегодня ты зеленый, завтра красный, они бы вообще никого слушать не стали, уползли бы сразу. Или упрыгали, ускакали, чего они там делают, когда неохота слушать? Уходят с достоинством? Так что на один вопрос ответ имеется: не водись с хамелеоном, если сам рыбка или киска. У него свои дела. У тебя, допустим, тоже, ты другой вид или подвид, свой. У каждого своя школа. Допустим, для особо одаренных.

И не надо учить пианиста Д. основам квантовой физики. Да у него и времени нет на твои лекции, у него концерт завтра в 18.00, помимо того что он, как порядочный человек, помнит про малую родину и действительно все делает, чтобы не позориться перед соотечественниками, как некоторые, когда обещают и слезы льют про ностальгию. А он вообще говорит только по делу — как спорт любит и фамилии учителей без запинки, а потом улыбается и идет к роялю, как молотобоец. Сначала открываешь рот от восхищения красотой чисто внешней, потому что молодой, красивый и зубастый, как Гагарин, а потом вообще мозг отшибает, и ты летишь в эмпиреи. Так и так — Гагарин.

А он, главное, ничего не мелет потом по телику, чтобы припасть к святым водам Байкала. Чтобы по пятьдесят раз — и все припасть, и припасть. Он вообще кажется, очень занятой человек. Вот. Это про то, что ты ему про свою физику не втирай или найди лучше кого по интересам. А если нет такого, сиди сам и читай книжки или телик смотри. Не может быть, чтобы по целому телику и для тебя ни одного прямо вот фильма или передачи. Все равно, что-то такое все равно есть. «В мире животных», хотя бы. Если не хочешь про моды или про жратву.

Вот это к чему? Это к тому, что Ира и Надя были подруги, действительно, такое встречается, когда женщины дружат, как сестры. Без трепотни, а вот делами и поступками. И за спиной не сплетничают снисходительно, что, допустим, так-то Надя нормальная женщина, только очень толстая. Или Ира вот, была нормальная женщина, только вот растолстела. Или что выпила и не закусила, а вокруг народ был такой, можно сказать, что академический, и все очень удивились, что незнакомая какая-то девушка взялась всех учить основам танца живота, хотя сама не умеет, но видела, как это делают другие.

По телевизору в фильме «Зита и Гита». Непосредственно на этом вот вечере решила всех научить тому, что видела собственными глазами. На вечере, посвященном юбилейной дате незнакомого ей лично человека. Как она туда попала — другой вопрос. Ее вообще, может, никто не звал, она пришла по велению сердца. А все переглядываются недоуменно. Таких случаев миллион. Про любую можно рассказать что-то подобное. Но здесь важно, чтобы кто-то обязательно встал на защиту, чтобы река сплетен, передаваемая по услужливому телефонному проводу, прервалась чьим-то строгим окриком: всем молчать!

Это моя подруга, и я не дам трепать ее доброе имя! Ну? Много ли таких теперь? А все потому, что вот дружат, дружат эти девушки, эта Ира, эта Надя, а потом наступает естественное, если не охлаждение, а притупление чувств. То есть все привычно, а люди, может, хотят, чтобы все хоть чуточку менялось. Даже природа — там перемены, то осень тебе, то зима. А то вдруг, бац, и лето, не говоря уже о том, что ласточка с весною в сени к нам летит. Сени — это вроде прихожей. Только на первом этаже. Ну вот, притомила, может, одна из них другую, надо было бы разойтись на время. Сделать паузу. Люди нормально же это делают, между первой и второй перерывчик небольшой, а эти все равно созваниваются, встречаются практически еженедельно.

Пока не наедаются друг дружкой до отвращения. Тогда появляются третьи подружки, у каждой по одной самостоятельной, и тут уже с этими третьими лицами и разговор по душам, и прочие секретики. А потом все, конечно, всплывает. Вспыхивает тогда искра взаимного интереса: как ты могла, зараза?! Я зараза?! Это ты падла и ходила бухать с Аликом, когда Алик мне столько в жизни принес боли и разочарования, а ты с Аликом подалась к нему в гости, с его женой новой чаи распивала, да ты после этого самая настоящая предательница, самая подлая, а не подруга! Я подлая!? А кто с моим бывшим в Дом актера ходил? И все скрыла от меня, а он мне сам потом рассказал! Сама подлая и скрытная, я ходила, потому что помирить вас тогда хотела!

А докажи! Я теперь все про тебя знаю. Знаешь? Тогда рассказывай! И так начинаются упоительные разоблачения. Вот она, страсть: глаза горят, искры из этих глаз, морды красные, свекольные, волосы встрепанные, «Кармен»-сюита. Что одна, что другая. Тычат друг другу в лицо пальцами. Потом у одной сдают нервы, она начинает плакать. И вторая плачет. Потом одна бежит в ванную, чтобы там смыть косметику, и видит себя в зеркало, и враз — не сдается наш гордый «Варяг». Поэтому она косметику смывает, ищет крем, находит, мажет все, замазывает, чтобы маленько хоть красноту и опухлость снять. Вспоминает, что вся косметика в комнате, надо, значит, с такой опухлой мордой лица пройти мимо врагини. А врагиня сидит, отвернувшись к окну, спина прямая.

И видно, что удар держит, осанка, все дела. И Надя замечает про себя мельком, что вот молодец все-таки Ирка, какая у нее осанка. Сидит вон как красиво, спинка балетная, и ручка изящная с локотком. Картина. Короче, Надя на цыпочках крадется в комнатку, там цап косметичку и в ванную, по-быстрому наводить, если не глянец, то хотя бы умеренность, чтоб не так жалко, заливает все лицо тональной пудрой. Прямо вот скорбная японская маска. Чуть-чуть только карандашиком светло-коричневым бровки. И чуток обводочным для губ натурального цвета, розоватого, обводит рот, слегка пуховкой и — на выход.

Подруга поворачивает свое лицо от окна, открывает рот, чтоб продолжить свои разоблачения, и видит Надьку, которую знает почти двадцать лет. Столько всего. И последний рубль когда, и давай-ка я ему теперь позвоню и все скажу. И я заберу твоего ребеночка из садика, ни о чем не думай. Не бери в голову, не переживай, все скажу и все смогу. Я за тебя, подруга! И наступает такая тишина, когда их ангелы-заступники подлетят, и эти две подруги, которые только что чуть не разошлись навеки, начинают что-то соображать. Думать. Вспоминать. И уже разговор, какие-то слова нужные, и плачут теперь они и очень искренне. Потому что слова, правда, искренние.

Одна артистка, Татьяна Окуневская, сейчас никто и не знает, а при Сталине была звездой первой величины, рангом не ниже Орловой, только в отличие от осторожной Орловой романы все крутила с иностранцами, вот дядя Джо и закатал ее за эти романы в лагерь по 58 УК РСФСР. Получи, дескать, за любовь. Она, когда освободилась, книжку написала подробную: где, когда и с кем, про то, как она любила и кто ее. Конкретно. Пофамильно. Отчиталась. Книжка так и называется — «Татьянин день». И в конце книжки, где можно было бы опубликовать списком всех, кому поясной поклон, Татьяна Окуневская делает неожиданное заявление. Что много кого она любила в жизни, и ее многие любили, и все здорово и замечательно, но все равно главное в жизни, как она поняла, и после славы и во время бесславия, это дружба.

Вот так. То есть, с одной стороны, можно предположить, что там у нее количество этой любви не перешло в качество, а с другой стороны, и это будет самое верное, сделать вывод, что в любви человек ищет в первую очередь дружбу. И главное, не спросишь теперь, померла Татьяна Окуневская, но долго, чуть ли не сто лет искала ответы на свои вопросы. Зато у Иры с Надей, которым еще не по сто, они еще молодые девушки, может потому и пылкие, хватило в этот раз мозгов и привязанности; короче, в этот раз обошлось.

Можно передохнуть. Простили они друг другу все эти глупости и мелкие злодейства. Потому что подруги. Но все равно так и хочется сказать: девушки, будьте бдительны, не всем выпадает такой шанс. И так далее. Вон сколько людей вокруг. Сколько одиноких сердец. Что старушки одинокие, что девчушки-подростки, им бы всем по верной подружке. Которой позвонишь и расскажешь. Что нового, что старого. Какой сон странный снился, и представляешь, сегодня на трамвае из центра еду, а какой-то придурок на «Крузере» у института травматологии машину на трамвайные пути загнал и сам ушел.

А трамваи, их десять штук выстроилось, стоят, ждут, мимо люди плетутся пешком, тетки с колясками. «Это когда было?» — спросит подруга. «Сегодня, полпятого». — «Так и со мной точно такая же история, только в понедельник случилась. Точно такой же лох на «Крузере» и у института травматологии встал на путях около пяти как раз, люди с работы. Старухи тащатся. И трамваи встали. Слушай, а может он там лечится? Может, травма у него на всю голову? Может, он вообще бедный и его жена не любит и не жалеет, не зовет, не плачет?» — «Да, — ответит подруга подруге, — насчет жены похоже». А самое главное — друга рядом не было, который сказал бы, дескать, ты, Леха, пойди полечись, а я твою машину отгоню подальше от этих трамвайных путей. Люди же в тех трамваях едут. Старухи на базар, тетки с колясочками. И как же все-таки здорово, что ты (вписать фамилию, имя, отчество) у меня есть.

Загрузка...