Миленький ты мой, возьми меня с собой

Одна девушка, Людой звать, все замуж хотела выйти, очень-очень. Но не получалось, ничего не получалось, несмотря на сильное Людино желание. Люда все думала, мечтала о том, какой хорошей станет ее жизнь, когда она наконец выйдет замуж, каким уютным будет ее дом.

Люда покупала журналы, придирчиво разглядывала картинки и фотографии, вела долгие беседы с дизайнерами, то есть в своем воображении, конечно, так-то у нее, к сожалению, не было ни одного знакомого дизайнера. Зато она подчеркивала красным и синим фломастером особо важные абзацы в журнальных статьях, выделяла галочками необходимые ей лично советы специалистов по интерьерам, пусть даже советы эти касались студий и вилл богачей.

Ей хотелось необычного дома, светлого, чтоб беленые стены, белые-белые, без скучных темных обоев, светлые драпировки, пара лоскутных покрывалец на креслах, красивый плед на диване, эстампы. Может быть она настолько размахнется, что скопит денег на настоящую живопись в хорошей багетовой рамке, пейзаж там или — мечты поднимали ее ввысь, к звездам, к солнцу — настоящий парадный портрет самой Люды в бархате, украшениях, с высоко поднятыми волосами. Но пока все оставалось именно так, как у всех — скучные обои в цветочек, потертый линолеум и никаких перспектив на перемены в жизни.

 К ней, впрочем, один женатый ходил все, ходил, цветы таскал даже, но редкими, очень-очень редкими были их встречи. Однажды она взялась считать, Люда эта, и получилось, что он у нее вообще-то подолгу не бывал. Иногда даже по три месяца не появлялся, а потом возникнет на пороге — такой застенчивый, виноватый и, как Люде тогда казалось, все-таки чрезвычайно любящий, причем вел он себя так, что, хочешь, Люда, не хочешь, верь не верь, все равно только тебя и люблю.

Вот Люда и верила, ведь она страстно мечтала выйти замуж, пусть даже вот за этого. Но если ваше желание неосуществимо, не проще ли на него махнуть рукой? Но пока Люда жила в мире сладких, как зефир, грез, мечтаний и фантазий, все вроде нормально было. Во всяком случае, она покупала подарки и сувениры ко всем значительным праздникам вроде дня 23 февраля — главного мужского мероприятия в нашей стране. И здесь уж без разницы — служил товарищ в вооруженных силах или нет. Он все равно ждет, что ему к праздничку уж какую-то завалящую бритву и носки 100% х.б. уж точно поднесут.

Не говоря уж о пене для бритья для особо чувствительной, склонной к раздражению коже, одеколоне и прочих парфюмерно-косметических радостях любого гражданина. Так что Люда, как все добропорядочные гражданки, перед праздниками вставала в эти сплошь дамами укоплектованные очереди и послушно выбивала чеки, делая хорошую кассу магазинам. Еще она уже научилась туманно улыбаться в ответ на расспросы конторских барышень. Мол, что делала в выходные? Впрямую она, конечно, не врала, ну, может, привирала маленько. Что вот ходили с другом в ресторан, напились там до умопомрачения шампанских вин и наелись мясных и рыбных деликатесов. А потом закатились в ночной клуб. А поутрянке — в сауну. Или как там проводят досуг молодые женщины, чье время распределено по минутам? Со свиданки на свиданку. И отвечать на звонки и тянуть противным ирисочным голосом — ну, не знаю, в ресторан не хочу, баню эту, ну ее в баню эту баню.

Конторские барышни тоже не все сплошь замужние, тоже привирали, одинокие они, поэтому и сочиняли свои рассказы-повести о любящих и верных сердцах. Так что чего их тут винить за неумелые попытки прослыть не теми, кем они были на самом деле, то есть в доску одинокими девушками, как раз на выданье. А у Люды хоть этот Боря был. У которого такое лицо делалось, как будто он в кресле стоматолога сидит, если Люда ненароком, невзначай произносила слово «жена» или слово «дети». Слова «жена» и «дети» звучали для Бориного тонкого, настроенного на музыку сфер, уха прямо как практически матерное слово. Или фальшиво взятая нота для пианиста Кисина. Поэтому Люда — не конченная дура, конечно, чтоб наносить такое оскорбление любимому человеку, то есть она делала вид, что Боря у нее любимый человек, а Боря делал вид, что Люда — у него то же самое.

Так вот, насчет прозрения, это, конечно, все не сразу. Нужно было, чтобы первая горячка Людиных чувств улеглась. А на это, заметим, ушли годы, что, впрочем, естественно. Где там нормально разглядишь человека, узнаешь, расшифруешь, научишься разбираться во всех оттенках его чувств и реакций, если видишь его раз в квартал, а квартал, напомним, — это три (три!) месяца. Три месяца для влюбленной девушки, у которой пылающее сердце и море-океан любви, и она ждет на кого бы вылить это море, этот океан! А девушка, между прочим, даже еще не весь его гардероб изучила, чтобы какие-то начать, хоть какие, хотя бы поспешные выводы — хотя бы о его привычках — делать.

Потом Люда начала все-таки себя сильно жалеть, потому что так жить, как она, — это как брести по пустыне, и жажда, жажда, жажда, а вокруг — миражи и фантомы, и бедуины все мимо, мимо, мимо, и песок зыбучий. Иногда она даже думала, что Боря ей снится. Или она сама себе снится. Только сон какой-то все-таки противный и нудный; и какая там любовь, если даже ведь насчет потекшего крана или повесить карниз приходится решать самостоятельно и даже позвонить некуда ему — этому Боре. Она, кстати, даже фамилию его стеснялась спросить, не говоря уже о количестве детей, их возрасте, какие у них имена и домашние клички.

Говорилось про них просто — дети. Точнее, не говорилось, а думалось. Потому что на бытовые темы Боря не говорил, он охватывал, в основном, более масштабные темы: кризис, экономическое положение, курс валюты, цены на бензин. Хотя зачем ему знать цены на бензин, потому что вроде у него никакой машинешки не наблюдалось. Но ценами на бензин он интересовался больше всего и расстраивался, когда они росли. А вот спортом он интересовался не очень, во всяком случае не сидел перед телевизором, когда шли более или менее востребованные другими мужчинами матчи.

И то значит плюс. Не мучил Люду хоть этим, а то у них девушка на работе была, так жаловалась постоянно, что ее друг придет вроде к ней на свиданку, поест, попьет и к телевизору. Все. Рандеву у них такое. А она и не высыпалась постоянно, потому что квартира однокомнатная; этому парню мешают дома смотреть телик, или он там всем мешает, поэтому он под видом романтических встреч завел себе девушку просто для того, чтобы нормально хоть телик смотреть под пивко и под горячие и холодные закуски. Эта барышня пока раскумекала, что ее используют, успела еще и забеременеть и ребеночка между делом родить. Только потом до нее дошло, что папа-болельщик даже не особо в курсе, как она сама выглядит при дневном свете, и ему, собственно, по барабану — с животом она или без. Очухался он только тогда, когда, в ответ на его папашин громкий крик «Гол!», младенчик стал вторить басом, пришлось сначала убирать звук, а потом и вовсе искать другое пристанище. А что? И нашел. Ладно, тоже ведь история любви.

А еще у Люды совпало с ее разочарованием в Боречке вот что: как раз тогда, когда ее чувства стали подвергаться все-таки какой-никакой критике, а может, что вполне закономерно, на убыль пошли, а может на убыль пошли ее надежды, муж ее начальницы завел шашни с какой-то там на стороне. Все открылось, а начальница так распереживалась, что на нервной почве в больничку загремела с подозрением на инсульт. Вообще дошла женщина: не спит, не ест, стонет, а давление уже зашкаливает, врачи громкими голосами орут на нее — вы должны успокоиться и взять себя в руки. А она от этих докторских децибелов погружается вообще в состояние полной уже прострации и беспокойства.

Сильно долго она выходила из своего мучительного состояния разочарования в горячо любимом муже, с которым прожито столько и пережито. Депрессии у нее были затяжные, потери аппетитов. Потом наоборот началась чудовищная прибавка в весе — и все на почве нервного обжорства. Волосы полезли, ногти стали ломаться, короче, психоз форменный. Они с работы, эти конторские девушки, кто из любопытства, кто из нормального человеческого сострадания и сочувствия, кто из сугубой осторожности и карьеризма, но все равно, не забывали болящую, навещали ее. Были распределены даже дни недели, кто когда приходит и что делает. Вот так во время Людиного дежурства и наступило на Люду такое вот как раз откровение.

Это когда начальница в очередной раз начала пересказывать, что она почувствовала, когда узнала все про эту Иру, увидела сначала какие-то, прямо вот запредельные по откровенной своей наглости фотографии, они даже на море ездили, и такие там были фотографии прямо с пляжа, потом в кафе. В ресторанах, под пальмами, а она в отпуске последний раз была в тысяча девятьсот не вспомнить каком году. В Гагру они ездили, сейчас покажу, целый альбом.

Жили тогда в санатории работников профсоюза, короче, сейчас альбом с фотографиями принесу. И она идет за альбомом и приносит его, и не выпускает из рук, все хочется рассказать, как она пришла к этой Ире, ей позвонил кто-то из знакомых, все рассказали про эту Иру. Что она деньги тянет, конечно, сейчас всем этим Ирам нужны взрослые мужики. Потому что ровесников на всех не хватает. На них спрос, на молодых парней. На нормальных мальчиков.

Поэтому молодые девки и кидаются на пожилых мужчин с деньгами, совести нет, последний шанс для всех. И она пошла туда, по адресу, все увидела своими глазами, вплоть до того, что забежала в квартиру, а там настоящий дом свиданий. И, главное, муж сразу сказал, что он полюбил по-настоящему первый раз в жизни и что это серьезно, и что с Ирой они уже третий год. И сейчас он точно намерен разойтись, и эта Ира наглая стоит и смотрит, и глаза бесстыжие. Обычная, кстати, девица, ничего особенного, одно только преимущество, что молодая, но молодых много, а как же дети, что сказать детям, никто не знает, ни дочь, ни сын. Нужно позвонить, они в Москве живут. Но сил нет.

Сказать всю правду про отца, никто не поверит — ни дочь, ни сын. А как же вся жизнь? Вообще вся? А он ничего не думает, что у него сердце, что за ним нужен уход, ему режим нужен и диета. Он же не молод, чтоб так бегать по чужим квартирам. Потом Люда все-таки настояла, чтобы они все-таки чай попили с пряниками, Люда пряники мятные принесла и сок абрикосовый с мякотью. А бедная эта женщина все порывалась показать альбом с фотками, а Люда отказывалась, чтоб не растравлять ей душу, а начальница ныла, что сама хочет посмотреть, вспомнить то время, когда они были так счастливы, когда они только познакомились с Борей...

— С Борей? — переспросила Люда. Ну, дальше ясно? Конечно, был открыт альбомчик, и Люда сразу увидела фотку своего как раз вот Бори. Этого как раз Бори, который с цветочками на пороге ее квартиры, и взгляд любящий и виноватый. Примерно как на этой вот фотографии. Только никакой он не ее Боря, вообще чужой он мужик, для всех чужой. Мужик, для которого Люда была какой-то двадцатый порядковый номер. Тридцатый. И была ли Люда в его жизни? Когда у него столько лет была какая-то Ира? А кроме Иры? И Люда еще потом домой пошла и все шла и шла пешком, и не то чтобы размышляла, но все равно хочешь не хочешь, а мысль выскакивала в башке и насчет Бори, в том числе — вот Боря, дескать, живет женатый, и дети у него, и дом.

 И чего в Бориной жизни делала Люда? Кто она ему? Милая моя, взял бы я тебя, но там, в краю далеком, чужая ты мне не нужна. А если землетрясение? Кто станет ее спасать, он? Нет, он ведь даже не позвонит спросить, как, Люда, у тебя дела? Даже после любого землетрясения. И тогда кто она ему? Люда? Кто-кто, конь в пальто. Люда шла по городу, в котором она выросла, и не узнавала улиц и домов. Она сейчас знала только одно — что она ничего не понимает, вообще ничего, ни про себя, ни про свою жизнь. И самое главное — никакого горя она не испытывала, только недоумение.

Потом начальница немножко пришла в ум и вышла на работу, зато Люда взяла отпуск и начала, наконец, свой долгожданный ремонт. Скоблила стенки от старой побелки, по сантиметру отковыривала обои. Короче, занята была теперь очень. Все так вот и шло время ее жизни. Когда тянулось. Когда прыгало. Когда скакало. А потом остановилось: Люда в конце концов встретила кого надо и за кого надо и вышла замуж. И когда она с мужем и двумя детьми, уже спустя много лет встретила как-то на улице свою бывшую начальницу, не сразу ее узнала.

А тем более мужика, что плелся рядом с ней. Ну да, начальницын муж Боря, уже старый совсем, потрепанный, какой-то линялый. Так что Люда его и не узнала, а когда вспомнила, то тут же и забыла, и не думала о нем никогда, и не вспоминала. А о чем думал Боря — то нам не ведомо, да и узнал ли он женщину, к которой забегал со своими цветочками поговорить о том о сем, о ценах на бензин, о кризисе, об экономическом положении в стране. Да и была ли в его жизни какая-то Люда, да и был ли там кто-нибудь в его жизни посторонний, какие-то женщины? Думает он сейчас о том, как вернутся они с прогулки и сядут обедать.

 На первое у них куриный суп с клецками, на второе — картофельное пюре с говяжьей котлеткой, салат капустный и икра баклажанная. Потом — компот из персиков. Только порции жена накладывает маленькие. Говорит, что в их возрасте нужно умеренность во всем соблюдать, только так и возможно сохранить здоровье на долгие годы, на долгие голы, на долгие годы. — Боречка, да подожди ты с обедом, нужно сначала выпить таблетки, вот эти две. Помнишь? Одну розовую, одну желтенькую...

Загрузка...